Разделенная жизнь (продолжение 3)

 

продолжение 3

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ОТЪЕЗД ШАЛЯПИНА

Теперь у нас в доме почти не бывало гостей. Канули в вечность вечера, заполненные разговорами, смехом и музыкой. Изредка появлялись мамины коллеги, но всегда по делам, либо по дороге в театр, либо посоветоваться с мамой о своих концертах. По-прежнему приходили мамины девушки, чаще всего Евдокия, но к вечеру дом пустел. Мы ужинали одни. Люди перестали отмечать праздники и годовщины, собираться на дни рождения. О религиозных праздниках речь вообще не шла, они были запрещены, а новые большевистские юбилеи приживались с трудом, и получилось так, что жители тихо сидели по квартирам, надеясь переждать трудное время. Но день шел за днем, месяц за месяцем, и не становилось ни лучше, ни хуже. Иногда моя бабушка сетовала, что стало одиноко. Я ее понимала и сочувствовала. Пожалуй, она одна не обрела нового круга знакомых, лишившись старых подруг и прежних занятий. У мамы был театр и ее коллеги, папа пропадал на заводе, а я в школе. Бабушка после ухода со школы и смерти мужа оказалась в изоляции. Знакомиться мешали страх и неуверенность, кроме того, никто не мог себе позволить пригласить на обед лишнего человека. Даже если кто- то заглядывал, как говорится, на огонек, то все, что ему могли предложить, была чашка чаю. К трудной ситуации со съестными припасами добавлялась неопределенная политическая ситуация. Все жили в неуверенности и в нервном ожидании. Разговоры об арестах и отъездах циркулировали, не прекращаясь.

Но эти вопросы меня не затрагивали. Семья заслоняла меня от страхов и слухов. У меня были родители, дом, любимая школа и друзья. Однако, даже их любовь не могла спасти меня от голода. Я постоянно хотела есть. Наверное, по этой причине вечера проведенные с Шурочкой в Мариинском театре, так глубоко врезались мне в память.

Официальной причиной для отъезда Шаляпина было европейское турне, во время которого он должен был выступить с концертами во Франции, Германии и Англии. Кроме того, оперный театр Монако возобновлял оперу Жюля Массне «Дон Кихот», специально написанную композитором для Шаляпина в 1910 году и в которой он был первым исполнителем роли наивного романтического рыцаря. Федор Шаляпин уверил Министерство культуры, что он вернется через шесть месяцев и продолжит свою работу в Мариинском театре.

Касательно документов и разрешений все выглядело безупречно, но мама мне сказала, что в театре знали, что Шаляпин не собирается возвращаться в театр и вообще в Россию.

Он отправлялся на пароходе с Васильевского острова, и попрощаться с ним собралась большая толпа поклонников и коллег. Ни моя мама, ни я не были в толпе провожающих. Позже мамины коллеги рассказывали, что певец выглядел мрачным, а его жена Мария Ивановна сияла.

Как ни странно это может показаться, но в нашем доме атмосфера с отъездом Шаляпина не улучшилась, а ухудшилась, что противоречило всей логике. Я думала, что мой отец воспрянет духом, сбросит груз ревности, от которого он не мог избавиться многие годы, и почувствует себя свободным от соперников. Когда он возвращался домой с работы, он смотрел на меня, как будто хотел меня обвинить в чем -то или ожидая от меня извинений. За что? Я себя чувствовала неуютно, избегая оставаться с ним наедине.

Он никогда не скрывал ревности по отношению к Шаляпину, но искусно ее контролировал. Теперь когда Федора не стало, мой отец впал в меланхолию. Даже моя бабушка отметила эту внезапную перемену в настроении зятя. Я как-то подслушала ее разговор с мамой.

-В чем дело с Александром? Мне кажется, что -то его беспокоит. Тебе не кажется?

Mоя мама старалась уклониться от объяснений, придумывая разные причины для его мрачного настроения, и в конце концов призналась:

-Саша беспокоится, что скоро все уедут, и нам не с кем будет сказать два слова. Он сделал делом своей жизни заботиться о семье, о родителях, родственниках, а кто остался?

— Думаю, что мы все слишком многого от него ожидаем,- ответила моя бабушка. – Не забудь, что этот кошмар длится почти десять лет. Сколько человек может выдержать!? Бедный Саша! Он устал.

Слушая их, передо мной предстали картины нашего возвращения в Москву, встреча с Нестором Махно и первое появление в столице, и сейчас все мне казалось более страшным, чем те события, переживаемые в реальном времени. Я видела, как старается мой отец, не произнося ни жалоб, ни упреков, и мне пришла в голову идея показать ему, как я его люблю.

В этот вечер я ожидала его возвращения в прихожей и как только услышала его шаги по лестнице, открыла дверь и подбежала к нему:

-Я люблю тебя. — Поднявшись на цыпочках, я дотянулась до его лица и поцеловала его в щеку.

Отец выпрямился и удивленно на меня посмотрел. В нашей семье все были сдержаны в выражении своих эмоций, и для меня было большим испытанием победить природную застенчивость и столь открыто проявить свои чувства. Стараясь не смешаться под наплывом неловкости и застенчивости, я выпалила:

-Папочка, как прошел твой день?

— Люся, признайся, что ты сотворила? Иначе как мне объяснить твой внезапный интерес к моим делам и моему благополучию? Наверняка, тебе нужно моя помощь, вот только в чем? Скажи уж, не тяни. – Он улыбался, и я видела, что мои слова ему доставили удовольствие, которое он скрывал под шутливыми тирадами. – Наверняка, мне придется тебя защищать, правда? Вот только от кого и чего?

Я скорчила гримасу:

-Это нечестно. Мы приготовили тебе обед, бабушка и я. Очень старались. А ты меня подозреваешь в скрытых намерениях.

— И что же вы сварили на обед? Кашу и еще раз кашу. – Вот тут я была счастлива увидеть его добрую ухмылку. Снимая пальто, он повернулся в сторону кухни и потянул носом. — Предполагаю, что вам понадобилась кулинарная книга госпожи Молоховец. Для варки каши она не нужна. А вот приготовить что- то изысканное в наших условиях не так уж просто. Теперь даже картошка становится роскошью.

Но мой отец ошибся. На этот вечер меню было иным. Моя бабушка на рынке обменяла одну из своих шелковых шалей на кусок вареной домашней колбасы, который она обжарила на сковородке в хлебных крошках, так что получилась почти ветчина. Я предвидела удивленно-восторженные выражение лица моего ничего не подозревавшего отца и внутренне уже радовалась.

Как и следовало ожидать, когда моя бабушка появилась с подносом, на котором лежала горячая колбаса, и поставила его перед ним на стол, он уставился на мясо, с трудом веря своим глазам.

Придя в себя, он обвел глазами наши улыбающиеся лица, поднялся и подошел к бабушке. Склонившись перед ней, он произнес:

-Благодарю вас. У меня нет слов для описания этого чуда.

Мы наслаждались его радостью, мы были счастливы, что смогли доставить ему это удовольствие. И особенно счастливы были видеть иного Александра, столь отличного от Александра последних недель.

Столовую наполнил возбуждающий аромат свежеприготовленного мясного блюда. Мой отец медленно и старательно разрезал мясо и распределял куски по тарелкам. После последовала обычная каша, но даже ее пресный вкус не мог затмить удовольствия, которое мы получили от бабушкиной кулинарии.

Я испытывала гордость, что мой неожиданный поцелуй, которым я встретила отца, тоже внес лепту в создание праздничного настроения за столом и улучшил душевное состояние моего отца.

-Александр, скажи мне…- моя бабушка обратилась к моему отцу, — ты упоминал, что инженеры с твоего завода уезжают. Не так ли?

Мгновенно радостное и благодушное выражение лица отца сменилось прежней беспокойной миной. Он помолчал, вздохнул и пробормотал:

-Уезжают, все больше и больше. Некоторые отправились в Прагу. Слышал, что в Чехии выросла большая русская община, чуть ли не на уровне парижской. Мне не хотелось вам об этом говорить, потому что это печально и меня очень тревожит. А зачем перекладывать мои страхи на вас? Но, к сожалению, чуть ли не ежедневно я слышу разговоры: тот уехал, и этот уехал, а вот этот собирается. Что мне делать? Закрыть уши? Тогда незачем и на работу ходить. Там у меня почти не осталось собеседников. К нам поступают молодые инженеры, но они ни в какое сравнение не идут с прежними. Мы все кончили хорошие школы, а этих готовят в спешке, и мне приходится тратить, по крайней мере, месяца два, чтобы их обучить самым простым вещам. А дальше что делать? Они не могут работать самостоятельно.

-Говоря об отъездах, — я услышала голос мамы, которая удивительно тихо просидела весь обед. – В театре происходит то же самое. Все больше артистов поговаривают об отъезде. Саша, постарайся не принимать это близко к сердцу. Спасибо, что ты там признался, что тебя мучило. Мы видели, что ты переживаешь, а причины не знали. Прошу тебя впредь делиться с нами своими страхами.

-Анна, дорогая, я немного растерян, не могу понять, что нужно делать, как поступать. В течение долгого времени я верил, что ситуация меняется и старался всюду видеть знаки улучшения. Неужели я был так наивен? И ничего хорошего не следует ожидать? Но я знаю одно — никогда я не поеду в Германию, не могу себе представить, что добровольно буду принимать участие в восстановлении промышленности наших врагов.

-Так, так! Значит ты подумываешь об эмиграции, — отозвалась бабушка, — если ты упомянул Германию? — Голос бабушки прерывался, я поняла, что она нервничала.

— Не знаю, что мне думать, — ответил отец, опустив голову и разглядывая свои руки, чтобы не встретиться с нею глазами.

Вмешалась моя мама:

-Нужно дождаться письма Ольги, а потом уже и решать. — Она поднялась:

–Теперь пойду за чаем.

— Oльга, Oльга,- бормотала моя бабушка. — Как ты поживаешь, родная и любимая? Не могу понять твоего молчания. Я думаю о тебе денно и нощно. Дай Бог тебе избежать лишений и нужды.

Слова бабушки вызвали у меня чувство вины. Напрасно я почувствовала себя оскорбленной молчанием Владимира. Вместо этого мне следовало забыть о раненом самолюбии и тоже молиться, чтобы с ними не произошло ничего плохого. Я уже с трудом вспоминала его лицо, а тут неожиданно из темноты на меня глянули его большие голубые глаза, в которых проглядывало нескрываемое обожание. Снова на меня нахлынуло неприятное чувств вины. Почему я была так сурова с этим мальчиком? И почему я принимала его обожание как должное? А теперь я корила себя за свою холодность. И все усугублялось тем, что мне некому было рассказать о случившемся.

Посмотрев на бабушку, я проворчала:

-Никто мне ничего не рассказывает. Что- то происходит, что- то замышляется, а я единственная ничего не знаю. – Я говорила и чувствовала, что сейчас заплачу. – Что же получается? Мы собираемся уехать в Париж?

Меня пугали расставания, слезы, перемены. Почему вещи не могут оставаться незыблемыми? К чему эти перемены? Мне нравилась моя жизнь. Конечно я бы хотела иметь больше продуктов, я бы хотела есть вдоволь. Представив себе белые батоны, разложенные передо мной на столе, я зажмурила глаза и приложила руку ко рту, так как боялась, что у меня потекут слюнки. Иметь столько хлеба, сколько хочешь. Мне казалось, такое может быть только галлюцинацией. На самом деле порции хлеба были строго регламентированы, и так было всегда, насколько я себя помнила. Но папа уверял нас, что скоро все изменится, и мы не будем голодать, — сказала я себе.

Сидя напротив меня, отец был настолько поглощен своими мыслями, что едва дотронулся до порции каши, лежащей перед ним на тарелке. Обычно он проглатывал эту порцию, как только бабушка ставила тарелку перед ним, после мы пили чай, растягивая удовольствие наполнения пустого желудка горячей, слегка подслащенной водой.

Немного помолчав, он сказал:

-Ходят слухи, что правительство хочет разрешить крестьянам торговать излишками продуктов. Все по горло сыты этими ограничительными мерами.

— Как? Разрешить свободную торговлю? – воскликнула моя бабушка. – Как будто у крестьян что -то осталось. Все, все у них отобрали. Не так ли?

-Не все, — я осмелилась подать голос. – Только что мы ели крестьянскую колбасу. Где- то она хранилась.

Родители посмотрели на меня и засмеялись.

-Ленуша, ты меня удивляешь своей логикой, – сказал мой отец с восхищением. – Пусть будет, как ты говоришь. Тогда мы сможем есть колбасу ежевечернее.

— Я хочу булку. Белую булку с маслом. Очень много булки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПИСЬМО ОЛЬГИ

Мама на меня посмотрела, а потом быстро обменялась взглядами с отцом, который нахмурился, но ничего не сказал. Я навсегда запомнила невыразимую печаль, сквозившую в глазах мамы.

Много лет спустя она мне призналась, какое острое чувство вины она испытала в тот момент, услышав мои слова: ее дочка голодала, а она ничего не могла поделать.

-На работе прошли слухи, — начал мой отец, — что всем надоел голод и правительство собирается ввести новую политику, дав крестьянам возможность свободно торговать своими продуктами.

-Ну уж, скажешь, — моя бабушка едва не рассмеялась, покачав головой. — К чему тогда они устроили эту революцию? Для того, чтобы избавиться от крестьян и задушить голодом таких как мы. Вот для чего, — закончила она твердым голосом.

Отец растерянно молчал, а мама сказала примирительно:

-Не будем драматизировать ситуацию. Увидим, что будет дальше. Я тоже склонна надеяться на лучшее.

Я продолжала думать о моей успешной тираде и о восхищении, которое она вызвала.

Хотя обед был завершен, я медлила уходить, надеясь услышать похвалы в свой адрес, но родители заговорили совсем не обо мне.

-Что же нам делать, Анна? Где начинать новую жизнь? И как? – Отец говорил, как бы обращаясь к самому себе.

-Будем ждать письма, а после принимать решение, — мамины спокойные слова контрастировали с беспокойными нервными восклицаниями отца.

-Мне страшно, — снова повторил он и посмотрел на жену.

— Дорогая, скажи мне, как у тебя дела в труппе? Что-нибудь изменилось?

-Нет, ничего. А почему ты спрашиваешь?

— Я подумал, что отъезд Федора мог повлиять на твои отношения с директором.

Мама удивилась:

— Почему?

-Теперь меня все беспокоит. Вы дружили и много выступали вместе.

—Что ты говоришь, Саша?! Вся труппа была его друзьями, и он никогда не скрывал своего мнения о революции и нынешних руководителях. Не волнуйся, я не вижу никакой перемены в моем положении. – Голос мамы звучал спокойно и уверенно. — Скоро приезжает Бруно Вальтер, я буду петь с его оркестром «Оратории» Баха.

— Интересно узнать, вернется ли Федор? — спросила бабушка.

По удивленным взглядам родителей я поняла, что им даже в голову не приходило, что певец снова появится в России. Значит все заверения о европейских гастролях были отговоркой.

-Странно, что Ольга ничего не пишет. – Все замолчали.

Уже за дверью я помедлила, желая понять, пойдет ли речь об отъезде или нет. Но разговор велся тихо, прозвучало имя Шаляпина, и в голосе отца не было раздражения.

Через несколько дней пришло долгожданное письмо. Первой его читала мама, так как оно было ей адресовано. Она водила пальцем по листку бумаги под нашими жадными взглядами, после опустила голову и молча передала письмо отцу.

Бабушка не выдержала:

-Скажите же наконец, что пишет моя дочь. Как она? Все живы и здоровы?

Мама быстро ответила:

-Живы, живы, не беспокойся.

-Так в чем же дело? Почему вы нос повесили?

Я подпрыгнула к отцу:

— Скажи мне, что там. Как Вадим?

Он взглянул на меня и медленно прочитал все письмо.

Мои мысли жадно забегали вперед, опережая голос отца, так что я запомнила только самую суть. Хотя письмо было длинным.

«Мои дорогие и любимые! — Тут моя бабушка всплакнула.

«Мне не передать, как я скучаю, с каким трудом мы переживаем нашу разлуку и как я себя виню за черствость и себялюбие. Никогда не предполагала, что буду так мучиться. Ранее мы часто разлучались и даже надолго, но тут, когда я наконец поняла, что сама себя обрекла на вечную разлуку с вами, в моей душе все перевернулось. Поверите ли вы, что я пожалела об отъезде?! Очень пожалела. Но дороги назад нет и не будет. Я настроена решительно и собираюсь строить нашу жизнь тут, на новом месте. Леонид перенес разлуку легче. Вадим очень скучает по Ленуше, своей любимой сестренке… — Тут и мне захотелось расплакаться, — и хочет ей написать. Но очень стесняется. Он не знает, что ей сказать.

«Ежевечерне я смотрю на нашу с тобой, Анна, фотографию и разговариваю с тобой. Как часто мне бывает нужен твой совет. Но я сама себя отрезала от вас всех, от моей любимой семьи…

Мне тут показалось, что даже моей маме захотелось пролить слезу. У нее подозрительно заблестели глаза, и она быстро провела по ним тыльной стороной ладони.

«Я смотрю на чужие улицы, дома, а вижу нашу квартиру и нас всех в сборе за столом. Я вижу тебя, дорогая Анна, у рояля и слышу твой волшебный голос, которым ты нас часто баловала. Как мне хочется снова тебя услышать! Сюда доходят новости о тебе, о твоих успехах. Я знаю, что ты продолжаешь работать в театре, поешь твои любимые партии.

«Я пока еще не обрела никакой специальности и никакой работы. Нужно подучить французский. Леонид устроился в небольшую контору, начал немного зарабатывать. Мы сняли комнату, слава Богу, меблированную. Так что начали обустраиваться.

«Среди соседей у нас есть еще одна русская семья, они тоже оказались в аналогичной ситуации и пытаются выплыть.

«Теперь о главном — не знаю, что вам посоветовать. Наверное, ничего. Попробую описать ситуацию в Париже, а вы сами решайте. Но я боюсь давать рекомендации.

«Париж запружен русскими эмигрантами. Многие приехали гораздо раньше нас и заняли все свободные места. Помимо нас, в Париж после войны вернулись демобилизованные, которые тоже ищут работу. Нам выдали белые паспорта, так называемые нансеновские, а с ними берут на работу в последнюю очередь. Леониду удалось устроиться, но не буду вам говорить, что он делает. Он запретил, потому что ему стыдно. Мне очень не хочется идти в прислуги, а другой работы не предлагают. Некоторые эмигранты уезжают в провинцию или на юг, в Марсель, Ниццу. Мы пока не знаем, что будем делать. Скажу вам главное — идет борьба за выживание, и помощи ждать не от кого. Как вы помните, я очень надеялась на банковский вклад, который оставался у Леонида с прошлых лет. Денег оказалось мало, и они быстро исчезают, и что будет дальше, ума не приложу.

«Возможно, вам стоит подождать некоторое время, прежде чем все бросать и срываться сюда. Обещаю вам, что скоро напишу снова. Теперь, когда я во всем призналась, мне будет легче это сделать.

«И конечно не думайте пересылать нам мебель. Нам и поставить ее некуда. Куда, в одну крохотную комнатку!?
Ситуация в Париже не такая, какой мы ее видели во время наших посещений Франции. К нам относятся неприязненно и даже враждебно. Как будто мы совершили эту революцию. Мы от нее бежали, а нас обвиняют в том, что мы русские: «Вы все это наделали, а теперь бежите, спасаетесь от своих деяний». Сколько раз я это слышала — не передать. Мы многое вытерпели. Честно говоря, потому я и не писала. Что мне было вам сказать? Что я ошиблась? Но кто хочет признаваться в своих ошибках?!

«Люблю и целую и молюсь за вас всех, особенно за тебя, мама. Тебе столько горестей досталось. Ты помнишь, какой прекрасной может быть жизнь, а приходится жить иначе. Но у тебя есть утешение — ты рядом с любимой дочерью.

Ваша Ольга»

Письмо Ольги определенно охладило желание моих родителей покидать Россию. По крайней мере, в моем присутствии я не слышала упоминаний о Париже. Также папа перестал сообщать, кто из его коллег выехал или собирается эмигрировать. Мне казалось, что он принял какое- то решение и стал спокойнее. И он старался видеть реальность, какой она была.

Мы горевали, что уехали моя тетя и ее семья, но пустота быстро заполнилась, в большой степени благодаря группе так называемых «девушек». У моей мамы, как у всех известных артисток в то время был круг преданных поклонниц. Три девушки, из которых старшей было 19 лет, бывали в нашем доме почти ежедневно. Они сопровождали маму в театр, несли ее чемодан с костюмами и другими принадлежностями, помогали ей одеваться и раздеваться. Мама советовалась с ними по поводу прически или макияжа. Одна из них Евдокия, которая позже стала профессором математики, знала, что моя мама любила слоеные булочки, и однажды утром появилась в нашем доме с кульком этих булочек. Мама отказалась принять такой подарок, и Евдокия горько заплакала.

Другая мечтала стать певицей и поступить в консерваторию, и мама разрешила ей находиться на уроках, которые она давала двум ученицам. Третья пела в хоре Мариинского театра, но хотела большего.

Изредка мама разрешала им присутствовать на репетициях, а иногда и на спектаклях.

Преданность моей маме распространилась и на меня, дочку их кумира. Они заметили мое одиночество и решили обо мне позаботиться. Как-то они меня спросили о моих интересах. Среди других вещей, я назвала книги. К этому времени я полюбила чтение, и в моем книжном шкафу скопилось много детской литературы.

Разглядывая большие, красиво иллюстрированные поэмы Пушкина, рассказы Толстого, несколько томов русских сказок, Евдокия меня спросила:

— Тебе нравятся эти книжки?

— Конечно, — ответила я. – Но у меня есть и другие, которые я тоже люблю. — И я указала на соседний шкаф, где за стеклом стояли красиво изданные «Мифы Древней Греции», «Истории» Ханса Кристиана Андерсена, «Сказки» братьев Гримм. Евдокия меня спросила:

— Ты когда-нибудь слышала имена писательниц Лидии Чарской или Анастасии Вербицкой?

Она не удивилась, когда я покачала головой:

-Я так и думала. Эти книги изъяты из школьных библиотек, а раньше были всюду, в каждой гимназии.

— Почему?

Евдокия пожала плечами:

— Думаю, что большевики сочли их слишком сентиментальными.

Другая девушка, Нина перебила Евдокию:

-Сентиментальными!? Там сплошные любовные истории. Романы Вербицкой страстные, эмоциональные. Уверена, ты найдешь их очень интересными.

-Дореволюционная Россия у Чарской предстает привлекательной. Возможно, слишком привлекательной, потому они и убрали эти книги из библиотек, — продолжила Евдокия.

-Да, да, — они написаны писательницами- женщинами для девочек твоего возраста.

Девушки переглянулись и засмеялись.

-Ленуша, тебе понадобится еще одна книжная полка, — докончила Нина. Ты теперь большая и можешь читать иную литературу.

Вот так в один прекрасный день я познакомилась с целым миром дореволюционной русской литературы для подростков.

Открытие романов Чарской и Вербицкой вызвало у меня шок. Я глотала книги одну за другой, к вящей радости моих учительниц. Подозреваю, им доставляло большое удовольствие «развращать» дочку их кумира. Каждый раз, передавая мне следующий роман, все трое с любопытством заглядывая мне в глаза, спрашивали:

-Скажи, тебе нравится?

Я что — то мямлила, не желая признаться, что не могла дождаться следующей книги. Но они это подозревали:

-Ты можешь не отвечать. Мы все угадали по твоим сверкающим глазам и пылающим щекам.

-Этот роман еще лучше, — Евдокия легонько пошлепала меня по руке, заметив, что я старалась дотянуться до книги и заглянуть в начало. – Подожди до вечера, когда ты уйдешь в свою комнату. Но признайся нам, чем тебе нравится Чарская?

— Мне близки чувства этих девочек, — отвечала я, понимая, что Евдокия от меня не отстанет. – Главное, все так увлекательно, что трудно остановиться и не дочитать книгу до конца. У меня такого никогда не было.

Они смотрели друг на друга, и на их лицах было написано удовлетворение, как будто они делали доброе дело.

После их ухода я старалась уяснить себе, чем мне так нравятся истории Чарской. Я ничего не знаю о школах-пансионах, а тем не менее, события из жизни пансионерок становятся близкими и понятными мне.

Я спросила бабушку, читала ли она книги Чарской.

-А как же? Все девочки моего поколения их читали.

-Но ты никогда не была в пансионе?

-Никогда, — согласилась она, и на ее лице появилось мечтательное выражение. – Но я знала девочек, которые там учились и мне рассказывали об их жизни.

-Чарская описывает все правдиво. Как жаль, что теперь ее книги недоступны молодому поколению. Мы все ими зачитывались. Да что говорить, пансионов тоже нет, все закрыты.

Она посмотрела на меня подозрительно:

— Где ты услышала о Чарской?

Вот тут я солгала:

-Мои подружки в школе рассказали мне о «Княжне Джавахе».

-Хорошая книга, — сказала бабушка удовлетворенно. Очень хорошая и полезная для подростков. Но лучше не говорить родителям. К чему их расстраивать, что ты уже познаешь и эту сторону жизни. Они скажут — слишком рано.

Бедная моя бабушка и не подозревала, что мое сентиментальное образование благодаря девушкам и особенно Евдокии шло полным ходом. Через несколько дней Евдокия, будущий профессор математики принесла мне другую книгу.

Я прочитала имя автора. Это не была Чарская.
— Кто такая Анастасия Вербицкая? – я удивленно посмотрела на Евдокию.

— Читай, потом тебе расскажу, — ответила она уклончиво. – Только не показывай маме, особенно эту книгу.

— Ключи к счастью» — прочитала я вслух заглавие.

«Шшш» — прошептала Евдокия, — твоя мама услышит.

С трудом дождавшись вечера и оказавшись в своей комнате, я открыла роман. Вербицкая создавали свои истории для девушек лет 13- 15, то есть для читательниц повзрослее, чем поклонницы Чарской. Ее романы наполняли необузданные страсти, поцелую, слезы, истерики и любовные признания. Но редко где встречался злодей. Вот чем эти романы привлекли миллионы читательниц. Это были житейские истории, окропленные любовью, как и случалось в жизни каждый из этих читательниц. В романе «Ключи к счастью» в молодую героиню Маню влюблены двое мужчин, а она не может выбрать, кого ей предпочесть. Ей нравятся оба, хотя они очень разные, один — революционер, скрытый террорист, другой — миллионер, владелец роскошного имения. Никогда до этого я не читала таких историй. Одинаково новым было для меня узнать, насколько притягательной и захватывающей может быть любовь, и как она подчиняет себе личность. Я быстро осознала, что никому в семье, даже бабушке, не могу поведать об этой книге.

Но все были заняты своими существованием и решением неотложных проблем, так что мне позволялось делать практически все, что я хотела. Главная забота родителей касалась моей учебы. Также они настаивали, особенно мама, чтобы я продолжала заниматься роялем и пела с Настей под руководством ее мамы Алены. Иногда у моего отца вдруг пробуждалось чувство родительского долга, и он требовал ни с того ни с сего показать ему мои тетради, пытаясь проверить, выполняю ли я домашние задания. Быстро просматривая исписанные моим некрасивым корявым почерком страницы, он говорил:

— Ты быстро взрослеешь. У тебя появились новые предметы — ботаника, астрономия. Я их никогда не учил и уж точно не смогу тебе помочь с домашними заданиями.

На что я гордо отвечала:

-Не волнуйся. Я все могу делать сама. — Он гладил меня по волосам и быстро шел к себе в кабинет.

На самом деле все обстояло не так гладко. К счастью, у меня были помощницы, хотя мы договорились не говорить об их вкладе в выполнение моих домашних уроков. Евдокия была главной опорой. Если что, она всегда приходила на помощь. Бывая у нас почти ежедневно, она сразу предлагала мне помочь с уроками, но эти так называемые уроки быстро превращались в дискуссии о книгах. Я все еще продолжала читать «Ключи счастья». Если другие романы я проглатывала за два дня, то этот я читала медленно, стараясь прояснить для себя многие вещи и чувства. Думаю, что никогда ранее я не прочитывала роман с таким вниманием.

Когда Евдокия меня спрашивала, не пора ли ей нести следующий томик Вербицкой, я восклицала:

-Нет, нет! Я еще не кончила.

-Похоже, тебе роман очень нравится, — говорила она шутливо.

— Откуда ты знаешь?

-Да потому что у тебя снова красные глаза. Значит, ты плакала, правда?

Я молча кивала головой. К чему скрывать? Судьба Мани меня очень трогала, и я себя вопрошала, что бы сделала на ее месте. Но я не хотела приоткрывать Евдокии, как я чувствовала. Это был мой интимный мир, в котором поселились новые, неизведанные прежде чувства, и куда я не хотела никому давать доступа.

Глаза Евдокии требовали ответа.

-Героиня мне кажется странной, – отвечала я уклончиво, как будто писала школьное сочинение на заданную тему. Ни за что я не хотела признаться, насколько книга меня возбудила, вернее сказать: пробудила. — Почему она столько плачет? И падает в обморок? Я никогда не падаю в обморок и не знаю никого, кто бы падал.

Евдокия смеялась.

— И вообще я не верю, что такая любовь бывает, — продолжала я упрямо.

-Когда вырастешь и сама влюбишься, лучше поймешь Маню. Или, когда окажешься в подобной ситуации.

С этими словами, прозвучавшими как предсказание, Евдокия ушла.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

МОЕ ЧТЕНИЕ

К городу приближалась зима. Но до ее наступления еще оставалось несколько недель. В эти последние, относительно теплые дни город замер в ожидании морозов. Мы с подругами после окончания уроков решили прогуляться и направились в сторону реки Фонтанки. Дни стали короткими, и когда мы вышли из школы, уже смеркалось. Яркие закатные цвета собрались на горизонте, небо казалось светлее фасадов домов, отразившихся в темной воде.

Сидя у спуска в воду, прислонившись спиной к гранитному парапету и наслаждаясь тишиной, мы сознавали, что, наверное, это последний день, когда можно было гулять по городу, когда не мерзли руки и уши. Говорить не хотелось.

Обычно к этим мокрым ступенькам пришвартовывались для разгрузки баржи, но теперь в этот поздний час причал был пуст, лишь волны покачивали стоявшие на якоре лодки и баркасы. Перед нами на другой стороне Фонтанки между двумя флигельными дворцовыми корпусами виднелись безлистые деревья Аничкова сада. Природа дала городу передышку и возможность отдохнуть от осенних резких ветров, и город наслаждался покоем. По реке крупной рябью приближались темные волны, но подступая, они теряли силу и вместо того, чтобы ударить по скользкому спуску и нас захлестнуть, подходили осторожно, облизывали ступеньки и покорно отступали, как бы извиняясь за свою атаку.

Ноябрь– суровый месяц, и часто он заявляет о себе ранним снегом и стойким морозом. Но сегодня природа ненадолго вернулась к ранней осени. Могло показаться, что на улице сентябрь, даже ветер не трепал голые ветви.

Наступали сумерки, и, хотя ветер постепенно усиливался, мы не трогались с места, стараясь продлить очарование осеннего дня.

-Вы слышали о романе «Ключи счастья?» — спросила я.

В течение всего дня я горела желанием рассказать подругам о Вербицкой. Иногда закрадывались сомнения: «Что если они его тоже читали? Нет, невозможно! Прочитали и ничего мне не сказали!?»

— Что это? – прозвучало в ответ.

Едва скрывая свое торжество, я скромно ответила:

-Наподобие романов Чарской, но гораздо занимательнее.

-Подумаешь, — ответила Екатерина, — там все в обморок падают и много плачут. Мы не такие.

Две другие согласно кивали головами.

И тут я им гордо пересказала содержание длинного романа.

-Главное,- начала я, — героиня влюбилась в подпольщика, за которым гонялась полиция, и он скрывался, жил под чужим именем. Каждую минуту его могли арестовать, а для нее это не имело значения.

-Неужели так бывает? – спросила Екатерина.

Я ответила словами Евдокии, когда, подшучивая надо мной, она сказала: «Сама влюбишься, увидишь. Не будет иметь никакого значения, кто он».

Мы жили в эпоху свершившейся революции, и нашими героями становились именно такие мужчины. Я уже догадывалась, что моими поклонниками будут большевики, а не те, кто окружали бабушку и маму. Те переехали в Париж, как Вадим.

Девочки заговорили разом:

-Все это выдумано.

-Как можно одновременно любить двух мужчин?

-И пойти против родителей?

-Почему ты улыбаешься? – спросила Екатерина.

-Я? Что ты? Совсем нет, — я быстро спрятала улыбку, заметив озадаченное выражение ее лица.

И тут я подумала, как хорошо, что с моими подругами можно обсуждать такие вещи, которые невозможно затронуть в разговоре с родителями или учителями.

К тому времени мы уже знали о сексуальных отношениях. Помню, как вначале меня обуял ужас, и я долго не могла поверить, как происходит процесс рождения и какому насилию подвергается женское тело. Мама никогда со мной об этом не говорила, да она не особенно вникала в то, что я знала, и чего не знала. А папа, наверное, думал, все идет своим чередом. Время настанет, дочка сама узнает, без нас.

-Слушайте, — произнесла я торжественно, предвкушая удовольствие всезнайки. — Знаю точно, что эта книга – дневник жизни самой Анастасии Вербицкой.

Ответом мне стало бормотание:

-Невозможно. Мы тебе не верим.

Но я, вооруженная рассказами Евдокии, уже знала, как парировать их возражения и гордо процитировала слова Евдокии: «Мы многого не знаем о жизни».

Они замолчали, пораженные моей мудростью.

Задержавшись на улице дольше, чем следовало, вечером я почувствовала резкую боль в горле, но ничего не сказала бабушке, надеясь, что к утру она пройдет.

Подобно большинству жителей Петербурга с его промозглым климатом, я была подвержена частым ангинам. С момента нашего переезда в Петербург это случалось регулярно, особенно поздней осенью. Достаточно было выйти на улицу без шапки или промочить ноги, и на следующий день у меня начинало болеть горло. Болезнь затягивалась на неделю и дольше. Меня укладывали в постель, и я проводила время, выжидая, когда же этот скучный период закончится. Моя семья была занята своими делами, и некому было меня развлекать.

Утром я едва могла говорить, мои глаза слезились, я заходилась кашлем, и от боли в горле мне хотелось плакать. Бабушка измерила температуру и испуганно пробормотала:

-Да что же это такое? У тебя жар. Я сейчас же вызываю врача, а ты не шевелись и не думай вставать с постели.

-А как же моя школа? У нас скоро контрольные, — прошептала я.

-Какие там контрольные!? Неизвестно, сколько времени ты будешь на постельном режиме? Будем действовать, как скажет доктор.

Пришел врач, и, как предвидела бабушка, предписал мне постельный режим. О школе не могло идти и речи, и бабушка строго следила, чтобы я вставала с постели как можно реже.

В течение следующих пяти дней я лежала в кровати, завернутая в теплые одеяла, глотала аспирин, пила горячий чай и полоскала горло подсоленной теплой водой. Чтобы облегчить боль, бабушка обертывала мне горло компрессами из гречневой каши. В то время лекарства были редкостью, и люди полагались на народные средства. Высокая температура держалась и вызывала галлюцинации. В один момент я увидела родителей сидящими на краю моей кровати, моя мама плакала. Предполагаю, что я тоже начала плакать, потому что в следующий момент почувствовала, как бабушкины руки меня обнимали. Она говорила:

-Ленуша, я тут, с тобой. Ты скоро поправишься. Кризис прошел, и жар спадает. Все будет хорошо.

-Где моя мама? Я ее видела.

-Она только что тут была со своим доктором. Он обещал, что через два дня боль уйдет.

-Мне жарко, — простонала я, стараясь сбросить одеяло и сесть.

-Сейчас, сейчас. Я тебе помогу. Бабушка вытирала мое лицо, шею, грудь мокрым полотенцем, повторяя:

-Вот так лучше. Ты почувствуешь облегчение. Постарайся уснуть.

Под ее монотонное бормотание я задремала, а когда проснулась, боли в горле не было.

В дверях я различила чью- то фигуру. Покрутив головой, я прикрыла глаза ладонью и простонала, подумав, что снова нахожусь в забытье и что начались галлюцинации. Потом осторожно приоткрыла глаза и увидела моего отца. Он старался на цыпочках выбраться из комнаты, не причиняя никакого шума.

-Папа, что ты делаешь?

-Ленуша! Как хорошо, что ты проснулась. Я боялся тебя разбудить. Посмотри, что я тебе принес.

Он положил на кровать альбом для рисования и набор цветных карандашей. Их было восемнадцать.

-Рисование тебе поможет скоротать время. Я этим спасался, когда родители меня укладывали в кровать во время болезни.

-Рисование? — проговорила я, восхищаясь плотными листами ватманской бумаги.

— Точно. Я отберу для несколько книг с большими иллюстрациями, которые ты сможешь копировать. Уверяю тебя, это увлекательно и полезно.

Вот так я познакомилась с азами искусства рисования. По вечерам, когда отец возвращался с работы, он просил меня показать, что я сделала за день, рассматривал мои рисунки, поправлял их и делал замечания. Видно было, что ему нравилось меня обучать, таким образом он тоже принимал участие в моем образовании. За несколько дней я скопировала рисунки Виктора Васнецова из большого тома «Русских народных сказок». Как -то вечером отец меня спросил:

-Ты помнишь свой первый рисунок, сделанный тобой в Крыму?

-Очень смутно, — ответила я, хотя это было неправдой. Я очень хорошо помнила нашу поездку в храм Афродиты и мой рисунок, но мне не хотелось об этом думать и вспоминать. То были счастливые дни, и Николай Сысоев, искусствовед, папин друг, объяснивший мне, как надо рисовать богиню, был частью этих счастливых незабываемых дней. В Москве отец мне сказал, что он умер. Эта смерть вырвала одну из плит на моем пути к счастью, и на этом месте образовалась дыра. Дорога превратилась в неровную и опасную поверхность. Страшно было думать, сколько еще таких плит будут отсутствовать.

Новость о его смерти меня потрясла, и я не переставала сожалеть, что родители мне об этом сказали. Сама была виновата, зачем любопытничать? Иногда лучше не знать – эту истину я поняла гораздо позже.

Когда подруги пришли меня навестить, бабушка запретила им входить ради них самих, согласившись только взять тетрадки с домашним заданием и вопросы к контрольной. Из прихожей доносились их голоса, в какие- то мгновения я даже различала отдельные слова, но не могла ответить и чувствовала себя несчастной. Как мне хотелось с ними поболтать. Когда голоса стихни, и дверь за ними захлопнулась, на пороге показалась моя бабушка.

-Вот так, держи. – Она мне протянули несколько тетрадок. — Если девочки вернутся завтра, я им позволю к тебе войти. Так я им и сказала. Не сердись на меня. К чему им тоже болеть? Достаточно, что ты переболела этой страшной ангиной.

Листая тетрадки, я старалась понять, насколько отстала от школы, особенно в арифметике, и с благодарностью думала о моих подругах. «Как важно иметь друзей».

Мое детство было одиноким, я это поняла, читая книги Чарской. Хотя ранее подобные мысли никогда меня не посещали. Моим миром были родители, и вряд ли бы я променяла родителей на закрытый пансион вроде Смольного института. Провести годы без них? Ни за что на свете! Несмотря на перспективы получить золотой шифр или стать фрейлиной при царском дворе. Но эти романы помогли мне осознать, что общество девочек одного возраста может быть очень привлекательным. Я даже пожалела, что у меня не было мира девичьей дружбы.

За исключением короткого периода, когда мы жили вместе с Ольгой и ее семьей, вокруг меня было мало детей. Некогда многочисленные семьи моего отца и моей матери теперь рассеялись по России, по миру. Даже получение писем представлялось чудом и большим событием. Они появлялись, когда их никто не ждал. И когда они приходили, казалось, что в квартиру являлись сами авторы. Как важна стала эта цепочка рукописных листочков.

Роман «Ключи счастья» меня потряс, даже если не все было понятно; но на за что на свете я бы не стала расспрашивать Евдокию о неясностях. Она догадывалась и настоятельно требовала от меня откровенностей. Не могла же я ей сказать, что перечитываю его перед сном, а потом засыпаю со странными романтическими видениями. Потому мне и не хотелось его возвращать.

Пришла Евдокия. Когда моя бабушка пыталась ей воспрепятствовать войти в мою комнату, она засмеялась и объяснила, что вовсе не боится заразиться моей простудой. Глядя на ее полную фигуру, красивое румяное лицо и шапку курчавых блондинистых волос, настолько густых, что она не нуждалась ни в каком головном уборе, я с ней согласилась. Евдокия принесла очередной роман, но я медлила его открывать, потому что не хотелось стирать впечатление от Вербицкой.

Увидев тетрадки, она спросила:

-Что это? Твои уроки?

-Девочки мне принесли домашнее задание и вопросы к экзамену по арифметике. Не знаю, как я смогу к нему подготовиться. Поможешь?

Я посмотрела на нее с надеждой.

-Конечно.

Подсев на кровать, она открыла тетрадки и начала мне объяснять, как решать уравнения. Голос Евдокии звучал монотонно, мы успешно решили два уравнения, потом она потребовала, чтобы третье я сделала сама. После нескольких минут я подняла глаза, ожидая похвалы, и увидела, что она смотрела не на меня, а куда- то в пространство. Ее мысли витали очень далеко. На лице у Евдокии застыло мечтательное выражение, а губы беззвучно шевелились.

Я дернула ее за рукав:

-Евдокия, проверь пожалуйста. По-моему, я все сделала правильно.

-Да, да, конечно. — Она бегло взглянула, увидела правильный ответ. – Ну вот, теперь ты можешь продолжить сама.

Не сводя с нее глаз, я сказала:

-Вчера ты мне обещала что- то рассказать.

Она отвернулась и посмотрела в сторону:

-Вчера? Не припоминаю.

-Да, вчера! – воскликнула я, — и не отпирайся. Я по твоим глазам вижу, что тебе есть, что мне рассказать. Скажи, что тебя волнует? Любовь?

— Любовь? – повторила она рассеянно и внезапно выпалила:

-У меня есть любовник!

-Вы помолвлены? Он твой жених?

-Жених? Вряд ли. Он женат.

Я смотрела не нее широко раскрытыми глазами, ожидая признания. Как все загадочно и таинственно.

— Но это невозможно!

-Почему? Я его люблю, и когда я с ним, весь мир перестает существовать. Он тоже так чувствует.

-А, поняла. Он разведется со своей женой, и вы поженитесь.

Евдокия вскочила и начала ходить по комнате, подошла к двери, прислушалась, потом к окну, приоткрыла занавеску, выглянула на улицу, вернулась и села на кровать.

-С чего ты это взяла? Он москвич и скоро возвращается в Москву. Я не собираюсь ехать за ним. Но мне все равно. Я его обожаю, и неважно, что будет потом. Мы любим друг друга. Когда я его вижу, мое сердце уходит в пятки, голова кружится, а если он меня не подхватывает, я падаю. – Ее глаза горели, она сжимала и разжимала руки, потряхивала волосами.

— А что дальше? – Мое лицо горело, как будто я сама влюбилась и испытывала те же эмоции. Вот так чувствуют себя влюбленные девушки. Описания любовных свиданий из романа наполнялись реальными чувствами, обретали жизнь в словах и в голосе Евдокии. Для меня она становилась Маней из романа, и мне казалось, что я сама стала частью этого заколдованного мира. Недомолвки расшифровывались как ребусы, ключ к которым подарило мне признание Евдокии.

-Мы встречаемся тайно на квартире, где он остановился. Каждый раз мне страшно, что кто-то нас обнаружит, потому что он живет вместе со своим сослуживцем.

Я догадывалась, что Евдокия не могла никому рассказать о своем романе, а молчать ей было трудно.

-Я бы умерла от страха.

-Напротив, опасность нас еще больше возбуждает.

— Возбуждает? – произнесла я, стараясь уяснить, что она имела в виду.

-Девочка, ты еще маленькая и понятия не имеешь о таких вещах. Подожди, узнаешь. Это прекрасное чувство –страсть. Я готова отдать годы за несколько недель с ним, но какие это недели! Никогда их не забуду. Между свиданиями время ползет, а когда мы вместе, оно летит. Мы смотрим в окно и говорим со страхом: «Уже темно. Скоро Николай вернется». Это самый трудный миг, расстаться. Не видеть его два часа уже мучительно. Вот я с тобой разговариваю, а сама думаю: скорей бы время шло. Скорей бы его увидеть.

-И когда же?

-Прямо отсюда бегу к нему.

Я подумала об отношениях моих родителях. Я ни разу я не наблюдала подобных эмоций, подобной страсти. Мой отец был привлекательным мужчиной, а моя мама- красивой женщиной, и я воспринимала их отношения как продолжение сказочных историй или рыцарских романов, которые я начинала читать в эту эпоху. Все было сдержанно и благородно. Правда, мой отец проявлял ревность к Федору и не желал его видеть в нашем доме, но эта история превратилась в традицию и никого особенно не волновала, а меньше всего мою маму. Евдокия мне открыла другую сторону любви, такой, которая поглощает девушку целиком. Интересно, поедет ли она в Москву за своим любовником, если он ее позовет? Я допускала, что в этот момент Евдокия ни перед чем не остановится, чтобы быть с ним, и мне стало за нее неспокойно. Бросить все?! А что если?!

Вот так сидя в сумерках на кровати, едва оправившись от болезни, я познавала жизнь, слушая признания моей старшей подруги. Видя мой жадный интерес, Евдокия принялась рассказывать о физической стороне любви. Тут уже она не могла удержаться и не скупилась на такие подробности, которые ни ранее, ни позже я никогда не слышала. Она забыла, что я гораздо моложе, что все это внове для меня, а я не задавала ей вопросов, не желая ее прерывать. Так прошел незабываемый вечер, когда мне был преподнесен первый урок приобщения к сексуальной жизни пары.

Когда Евдокия меня покинула, я дотронулась до лица. Мои щеки пылали. Появилась бабушка и в испуге тут же дала мне большую дозу аспирина, за ней последовал горячий чай и мокрое полотенце, несколько охладившее горящее в лихорадке лицо.

-Ну вот, кто знал? -сетовала бабушка. — Не она от тебя заразилась, а тебе принесла новую заразу. Вторую? Что это такое? Больше никого к тебе не пущу. Что теперь скажет Анна?

В эту ночь я долго не могла заснуть. В голове звучали признания Евдокии, они смешивались с фразами из романа, я сама превращалась в молодую девушку, оказавшуюся перед трудным выбором. Меня манила несуществующая любовь, неизвестный принц. Я вспомнила обожающие глаза Вадима, ставшие моим первым опытом женской власти. Наверное, нужно ему написать, подумала я. Закралась мысль — а что ему сказать? Так я и не написала.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ШКОЛЬНЫЙ КОНЦЕРТ

Болезнь от меня отступила в тот момент, когда зима сжала город в свои ледяные объятия. Каналы и реки покрылись льдом, деревья украсились ледяными кружевами. Проведя две недели дома, мои глаза схватывали девственную красоту зимы, как будто увидев все впервые. Снег запорошил выбоины в тротуарах и в асфальтовом покрытии дорог, скрыл кучи мусора, скопившиеся на углах улиц, украсил зимними узорами грязные оконные стекла, во многих домах изуродованные трещинами и залепленные серыми полосками бумаги, и теперь они весело сверкали, оживляя темные изможденные фасады. Ирина Манцветова, моя учительница музыки, вела меня в консерваторию по просьбе той строгой преподавательницы- профессора Голубовской. Появившись у нас после двухнедельного перерыва, она справилась, как я себя чувствую, и, услышав мой оптимистический ответ, заявила: «Тогда собирайся. Мы идем в Консерваторию.

-К Голубовской?

-Как ты догадалась?! Сегодня утром в консерватории она меня остановила и спросила о тебе. Я похвалила твои успехи, и мне было предложено привести тебя к ней. Ей захотелось лично убедиться, насколько я права в оценке твоих достижений.

— Так что готовься предстать перед ее очами. Не пугайся. Успехи у тебя точно есть, — Ирина говорила, стараясь не замечать моего нахмуренного лица. — Если бы их не было, я бы не настаивала.

-Я же две недели не вставала с постели, какие тут занятия!? Бабушка за мной следила, ничего не позволяла делать, даже подруг не допустила, когда они пришли помочь мне с домашними заданиями. Как же я могу показаться Голубовской?

-Не нагоняй на себя страху. Я знаю, как ты играешь. У тебя есть успехи, которыми можно похвастаться.

Видя, что я не двигаюсь с места, она ринулась собирать мои вещи.

— Где ноты?

Ирина уже рылась в груде нотных тетрадей, осевших на краю рояля.

-По крайней мере, она меня помнит, — проворчала я. — Несколько недель назад я из любопытства спросила маму, вспоминает ли профессор обо мне, на что мама уклончиво ответила:

-Занимайся, а когда время придет, ты ее увидишь. — Потому слова Ирины меня удивили.

Взбираясь по ступенькам крутой помпезной лестницы в Консерватории и слушая музыку, доносившуюся из- за закрытых дверей, я повторяла себе: «Не нервничай. От этой встречи ничто не зависит, и она не изменит твоей жизни. У меня уже были неудачи, и они не стали сокрушительными. Так что ничего не произойдет и на этот раз. Папа прав: «В мире много профессий, в которых можно преуспеть». Но мои руки нервно сжимались, и я брела за Ириной так же неохотно как коза, которую тащили на рынок на веревке. Мимо меня пробегали студенты чуть старше меня, которые чувствовали себя в Консерватории как дома, и, глядя на них, я понимала, что нужно трезво смотреть на вещи и не пытаться сделать невозможное. Тем не менее, подойдя к двери Голубовской и уловив доносящиеся изнутри голоса, мои нервы были напряжены.

Профессор разговаривала с молодой женщиной, которая, завидев нас, тотчас же поднялась и вышла из комнаты.

-А вот и вы, — Голубовская улыбнулась. За этот год она мало изменилась. На ней было темное широкое платье, с довольно короткими рукавами, открывавшими ее руки, у платья был низкий вырез, из- под которого выглядывали белые кружева. В то время пожилые женщины в отличие от молодых не стригли волосы и продолжали их носить как прежде, забранными на затылке. Такова была и ее прическа. Она оставила букли, которые покрывали ее уши и делали лицо немного втянутым. Странно, что ранее я этого не замечала. Возможно потому, что думала только о впечатлении, которое мне надо было произвести на нее. Ее глаза были маленькие, острые, но в этот момент смягченные улыбкой, также украсившей ее тонкие губы. Эти острые глаза внимательно меня оглядывали.

-Как вы поживаете? – спросила она.

Что мне сказать? Я ответила:

-Хорошо.

Продолжая оглядывать мою фигуру, она задала другой вопрос:

-Сколько вам лет?

-Будет двенадцать.

-Ирина вас хвалила, и я захотела вас послушать. Что вы сыграете?

Я села за раскрытый рояль и приготовилась исполнить пьесы, выученные с Ириной. Мы продолжали работать над «Временами года», сборником пьес Петра Чайковского, с которого традиционно начинают изучать музыку ученики музыкальных школ. Но в нем есть легкие пьесы и сложные. И если в прошлый раз я показывала профессору «Баркаролу- Июнь», нежную романтическую мелодию, для исполнения которой не нужно развитой техники, то теперь я могла исполнить «Октябрь», гораздо более трудное произведение, в котором присутствовали сложные, быстрые пассажи, требовавшие правильного ритма. Мне не хотелось рисковать, и потому я поставила перед собой ноты, хотя помнила пьесу наизусть. Кроме того, вид белых листов на пюпитре меня успокаивал.

Первая часть «Октября» медленная; красивая печальная мелодия уходит в воспоминания о прошлом, которое кажется прекраснее настоящего. Внезапно все прерывается веселым танцевальным ритмом, как будто приближающаяся тройка с бубенцами призывает всех к празднику и веселью. В этой части мне пришлось сконцентрироваться, чтобы правильно передать ритм. Не могу описать своего состояния. С технической стороны все было исполнено правильно, память меня не подвела, я ни разу не ошиблась, и, закончив, я вздохнула с облегчением. Но в то же время я знала, что с эмоциональной точки зрения мое выступление прошло неудачно. Я играла как прилежная ученица, в моем исполнении было мало артистизма. Потому я не удивилась, что, когда рояль замолчал, в студии стояла тишина.

В прошлом году желание быть тут в Консерватории было острым, а сейчас пик прошел. Также возымели свое действие слова отца. Вот и получилось, что я исполнила эту прелестную пьесу как в трансе, мои эмоции были заморожены, как будто меня не было в этой комнате, а вместо меня сидело непонятное существо и равнодушно барабанило по клавишам. Очевидно, я себя чересчур долго уговаривала не волноваться.

Я боялась взглянуть на Ирину, она- то понимала, что я могу играть лучше.

-Определенный прогресс, — прозвучал голос Голубовской. — Ты сделала хорошие успехи в технике, владеешь ритмом, конечно тебе не хватает выразительности, но это придет. Сколько молодых людей к нам поступают учиться, у которых все как будто хорошо, а вот выразить пальцами чувства они не умеют.

Мы обе смотрели на профессора, на лице у Ирины было загадочное выражение, в котором я не могла уловить ни разочарования, ни удовлетворения.

-Заметно, что ты стараешься. Как много ты играешь ежедневно? — спросила Голубовская.

-Два часа в день.

-Вы знаете, профессор, — Ирина заговорила, — последние две недели Люся проболела и не могла играть.

-Это правда?

Я кивнула головой.

-Чем же ты болела?

— У меня была ангина, — ответила я.

-Вот я и чувствую, что ты осторожничала. Но это ничего, мне все понятно. — Она помолчала, о чем -то размышляя. В прошлом году в этот самый момент я бы замерла от напряжения, думая, что решается моя судьба, а теперь сидела почти спокойно, как будто передала волнение Ирине, и вообще речь шла не обо мне.

-Скажу честно, у нас хватает учеников, которым приходится втолковывать, что и как надо чувствовать. Ты молода, возможно, через год у тебя проявится индивидуальность. Иначе мне будет трудно объяснить директору, почему я тебя беру в свой класс. Предлагаю подождать еще год.

Слушая ее оправдания, почему я не заслуживаю места среди ее учеников, моя прежняя обида вернулась. Неожиданно, внезапно. Оказывается, меня тогда сильно ранил ее отказ. Но моя оптимистическая натура постаралась об этом позабыть. В течение месяцев я об этом не вспоминала, а теперь боль и унижение заполонили меня так же внезапно и полно, как в тот день. Наверное, несмотря на мое кажущееся спокойствие, я все-таки надеялась, что стану ее ученицей. Особенно, когда она вдруг перешла на «ты» вместо холодного» вы»? Я сочла это за добрый знак. Даже невзирая на то, что в глубине души я сознавала, что недостаточно талантлива и что во мне нет страстного желания сделать все, что угодно, лишь бы быть здесь. К тому же, разве я готова ежедневно проводить за роялем долгие часы? С этой холодной профессоршей? Видеть ее маленькие острые глаза и ловить на себе оценивающий взгляд? Я любила музыку и верила, что она останется со мной, стану ли я студенткой Консерватории или нет. Уж точно, моя жизнь не зависела от суждения профессора Голубовской. «Жизнь откроет тебе много возможностей, только выбирай с умом» — говорил отец. «Буду следовать его совету», – пообещала я себе в это мгновение. Вот так получилось, что в возрасте 12 лет я определила свое будущее.

Под сдержанным взглядом Голубовской Ирина собирала нотные листы и укладывала их в папку. Профессор оставалась в кресле и, не изменив своей позы, протянула мне руку:

-Но вам ничто не мешает приходить сюда и демонстрировать свои успехи.

Как мы правильно поняли, это было не очень скрытой попыткой позолотить пилюлю. На этой ноте мы расстались.

Намного позже меня осенило, что Голубовская надеялась меня обучать как свою частную ученицу, о чем моя мама не догадалась. Но теперь поздно об этом говорить. Что случилось, то случилось. Потому что ничего не случилось, и все забыто.

Ближе к Новому году меня и Настю снова пригласили выступить на школьном концерте. Поводом стало вовсе не Рождество, как могло бы показаться по дате концерта — 24 декабря. Хотя теперь во всех официальных бумагах применялся новый – Грегорианский календарь, а именины и церковные праздники отмечались по -старому — Юлианскому календарю. Уж не знаю, чья это была инициатива, но дата намеченного концерта не менялась. Официальным поводом был конец второго семестра, второй четверти — как мы говорили на школьном языке.

После Революции никто не отмечал Рождество, по крайней мере, официально. В нашей семье религиозные праздники продолжали оставаться праздниками, главным образом, из- за моей бабушки, выросшей в православной семье. Мой отец, будучи иудейской веры, не имел к этому никакого отношения. Но ему не было возможности практиковать свою веру. Главная синагога в городе, находившаяся рядом с Мариинским театром, была закрыта, а других он не знал.

В канун Рождества город не менял привычного хмурого вида, улицы не были оживлены светящимися гирляндами, о которых мне рассказывали родители, никто не ходил по домам и не пел колядки. Только на рынках украдкой продавали елочные ветви. У нас дома хранились старые елочные украшения, стеклянные, разукрашенные золотом, серебром и светящейся желтой краской, стеклярус и мелко изрезанная золотая фольга, превращавшаяся на елке в золотой дождь. Также были подсвечники для елки, с металлическими зажимами, которыми свечи прикреплялись к веткам, хранимые бабушкой как самое дорогое. Накануне она вынимала и раскладывала игрушки на столе в предвкушении предстоящего вечера, когда мы приступим к украшению веточек. В этот раз их было три. Мы поместили еловые ветки в большую напольную вазу, украсили их ватой и одели украшения. Свечи были куплены заранее в одной из еще функционировавших церквей на Петроградской стороне. Когда к вечеру пришли родители, они ахнули, не ожидая такой правдоподобной имитации Рождественской елки. Вот только шпиль нам некуда было приделать, и он оставался на столе, отражая в своей блестящей поверхности искаженный рояль и убранство комнаты.

В школьном рекреационном зале стены были увешаны портретами большевистских вождей и красными флагами, над дверьми протянулись лозунги, написанные на полотняных полосках. Но они были столь привычны, что на них никто не обращал внимания. Где-то мелькала белая школьная газета, у дверей — правила поведения. Я уже и не помню, что там было написано, так как никогда не подходила к ней близко и не читала. На другой стене висели фотографии лучших учеников школы. Если закрыть глаза, то можно было все это представить украшениями к Рождеству.

Праздничное настроение, нетерпеливое ожидание появления учителей как знака к началу концерта, заполнило зал. Ученицы, рассевшиеся по рядам, крутились, разглядывали друг друга, переговаривались и перебрасывались бумажными катышками. Одетые в выходные платья, как будто собрались на выпускной вечер, они вскочили и зааплодировали, когда появились учителя и заняли первые два ряда, отведенные специально для них. Они тоже были одеты по- праздничному, таинственного улыбались, и как я заметила, обращались друг с другом с особой вежливостью, как будто являлись членами секретного общества. Таким образом, вопреки запретам, в канун Рождества настроение в нашей школе было Рождественским, хотя никто не произносил этого слова.

Мы выглядывали из-за кулис, ожидая, когда наступит наш черед. Алена присела на стул, просматривая партитуры, и иногда нас подзывала, чтобы напомнить, что мы должны делать в том или ином месте. Наконец объявили наши имена, и мы вышли вдвоем с Настей, Алена чуть позади. В нашем номере было четыре романса Рахманинова и Чайковского, аранжированные Аленой на два голоса. Мы исполняли их спокойно, не волнуясь, и Алена тоже играла уверенно, не беспокоясь за нас. По совету Алены, мы завершили наше выступление игривой русской песней «Вдоль по Питерской». Русские романсы склонны к меланхолии, большинство из них повествуют об одиночестве и несчастной любви, что не подходит для праздничного вечера, а нам хотелось, чтобы у публики осталось хорошее настроение.

Подозреваю, что где-то в памяти сохранилось исполнение этой песни Федором Шаляпиным, потому что я невольно поймала себя на копировании его интонации. Мы осмелились оживить наше пение актерской игрой, отошли от рояля, а после, улыбаясь и пританцовывая, снова приблизились друг к другу. Довольные глаза Алены уже не глядели на клавиши, а только на нас. Нам так аплодировали, что мы повторили эту песню. Это был успех! Какая разница по сравнению с нашим первым выступлением на концерте в школе, когда мы обе были клубком нервов! В этот вечер даже выходя на сцену, мы оставались спокойными, только сосредоточенный вид Насти, и, наверное, мой тоже, могли выдать наше волнение. Это никак не отразилось на голосах. Мне показалось, что зал хотел к нам присоединиться, но никто не осмелился.

Мои подруги потихоньку отбивали ритм ногами. Если бы они могли, то пустились бы в пляс. Директор, сидевший в первом ряду среди учителей, улыбался.

После концерта он подошел к нам. Для этого вечера он впервые сменил военный френч на темный цивильный пиджак, накинутый на клетчатую рубашку.

-Очень хорошо. Поздравляю от имени моих коллег. – Повернувшись к Насте, он сказал:

-Почему бы вам не перейти в нашу школу? Я вам серьезно, он всей души предлагаю. Мы уважаем талантливых учеников и знаем, как их поддержать. Подумайте над моим предложением.

Настя улыбалась и смотрела на маму.

Алена осторожно сказала:

-Подумаем. Вы сами знаете, что дети не любят менять школу. Они боятся терять друзей, привыкать к новым учителям. – Но вопреки ее уклончивому ответу, я отметила, что предложение директора ей польстило.

-Полно, мы уже все знаем Настю, — отвечал директор, – у нас есть одна певица, надеемся, будет вторая.

Тут впервые мне пришло в голову взглянуть на него не как на директора школы, а как на молодого мужчину. Как меняет человека одежда! Обычно он ходил в военной форме и держал в руках темнозеленую походную сумку, затянутую кожаными ремнями. Казалось, что он не знал, куда девать свои длинные руки, вылезавшие из рукавов гимнастерки. Свою сумку он перекладывал из одной руки в другую. Наверное, он с ней не расставался по той причине, что она должна была вызывать уважение к его персоне. А тут перед нами предстал молодой мужчина приятной наружности. Лицо его светилось от удовольствия, бархатистый голос лился свободно. В общем, он мне понравился.

Неужели он мог так разительно измениться? — подумала я. Неужели эти несколько месяцев, проведенных в женской школе, смягчили его суровый характер? Могу допустить, что женская компания вернула ему мягкость и терпимость, в общем, те качества, которые мужчины теряют, отправляясь воевать.

Директор отошел в сторону, что послужило сигналом ученицам, стоявшим в сторонке, к нам приблизиться. Тотчас же мы были окружены моими подругами, гордившимися предоставленной им возможностью показать другим, как хорошо они знают выступавших. Впервые я не уловила ни зависти, ни ревности. В глазах девочек я видела дружелюбие и даже восхищение.

-Когда ваш следующий концерт? – спрашивали они. – Что вы собираетесь петь?

-Мы еще не думали, — отвечала Настя. – Слишком рано.

-Настя, ты перейдешь в нашу школу? Пожалуйста, приходи к нам. У нас хорошо.

— Еще не знаю. Скорей всего, не в этом году. Возможно, после летних каникул.

По выходе из школы Алена мне говорила:

-Надеюсь, ты довольна концертом. Смотри, как подруги вокруг тебя крутились и директор улыбался. Поздравляю вас, девочки, с успехом. Жаль, что Федор Иванович вас не услышал, он бы обрадовался.

Когда дома, закончив рассказ о нашем выступлении, я спросила маму, есть ли какие новости от Шаляпина, она пожала плечами:

-Месяцами у нас никто не упоминает его имени, и вдруг мне задают вопросы, что я о нем знаю. Вначале Алена, теперь ты.

-Мама, в прошлый раз я тебе не сказала, но со мной случилась странная вещь. Когда мы выступали в Клубе учителей, мне было трудно войти в настроение романса, и я подумала о нем. А сегодня это случилось второй раз.

–И что? — мама ждала продолжения.

— Как только я о нем подумала, я почувствовала, как будто его дух появился передо мной, разогнал страхи и волнение и поднял настроение.

-Как это возможно? – я смотрела на маму. — Ты можешь объяснить?

Не спуская с меня внимательного взора, мама ответила:

-Не вижу ничего особенного. Федор вас слушал и давал советы, как петь романсы. Во время концерта память тебе напомнила о них. Ты помнишь, он же единственный, кто серьезно отнесся к вашему пению. И я ему за это благодарна.

-После этого мы хорошо исполнили романсы.

— Не удивляюсь. Я же знаю, над чем вы с Аленой работаете. Она со мной советуется.

-Правда? – меня обрадовали мамины слова. – После концерта Настя призналась, что тоже думала о Шаляпине. Мы обе решили, что он нам помог.

-Девочка моя, тут нет ничего сверхъестественного. Не принимай этого как особый знак, посланный им из –за океана. Федор очень занят, вряд ли у него есть время думать о тебе и обо мне. Ему предстоят гастроли на Востоке, большое турне — Китай, Сингапур, возможно, даже Австралия.

-Австралия?- мне казалось, это где то в конце света, на краю Земли.

-Австралия, — повторила мама, и ее голос прозвучал грустно. – Его парижский агент организует для него турне по миру. Насчет Китая Федор еще колеблется, не желая покидать надолго семью. На его месте я бы осталась в Париже. Подумай только, Дягилев специально для него ставит оперы, предлагает ему новые роли. Что еще ему нужно?

Мамино лицо было по прежнему спокойным и умиротворенным, но теперь в нем царствовала грусть. Она сидела в кресле, откинувшись на спинку, ее руки обнимали колени, как будто она старалась защитить себя. От чего? Ее фигура выражала меланхолию. «Неужели все из за Шаляпина?» — задала я себе вопрос. «Он в Париже работает с Дягилевым, а она сидит тут. Если она так чувствует, почему мы не уезжаем?»

Мне хотелось подбежать к ней, обнять эту поникшую фигуру и сказать ей, как я ее люблю и как я ею восхищаюсь, но как всегда я не могла решиться на такой дерзкий шаг. Только болея, лежа в постели, я осмеливалась показать маме свою любовь, зная, что она будет принята и одобрена.

— Австралия, — эхо усилило мамин голос. — Он чувствует прилив энергии, у него куча проектов и планов. Ему все удается. Вот только Советы не выпускают его московскую семью. Власти ставят одно препятствие за другим, и как он не пытается все уладить, у него не получается. Теперь Федор собирается обратиться за помощью к французскому правительству.

— Ничего не понимаю, — сказала я. — Шаляпин скоро уже должен воротиться. Он же уехал всего на шесть месяцев.

— Никто не принял его обещание серьезно. Это была оговорка. Такие заверения делаются для успокоения публики. – Мама говорила устало, как будто ей надоело объяснять такие обыденные факты ребенку. – Его имя по-прежнему значится в афишах как артистический директор Мариинского. Но всем ясно, что он не вернется. И вообще, к чему возвращаться? — Она посмотрела на меня, как будто ожидая возражений, надеясь, что она неправа.

Но я не знала, как ее успокоить. Я думала: «Конечно — причина всему Дягилев. Вот корень ее плохого настроения». В нашем доме успехи Дягилевской труппы часто обсуждались, и я подозревала, что мама мечтала работать с ним.

— Труппа Мариинского несравнимо больше и лучше Дягилевской, — сказала я импульсивно, не задумываясь. – Ты прима в главном театре страны.

Мама подняла голову– очевидно, я нашла верные слова. Потому что как по волшебству ее лицо оживилось. Она встала и направилась к роялю.

– Хватит ныть. — Я отправляюсь в театр.

-Но сегодня твой выходной. Ты мне вчера сказала.

— Знаю, знаю. В театре всегда есть, что делать. Обещаю, что к ужину буду дома.

Она направилась в спальню, напевая арию из «Руслана и Людмилы», не упустив возможности подойти ко мне и меня поцеловать. Это была одной из редких нежностей, которыми меня одаривала мама.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

КОНЦЕРТ В КЛУБЕ УЧИТЕЛЕЙ

Одной из причин, почему мы так уверенно выступили в моей школе, был концерт, в котором мы участвовали за несколько дней до этого. Он проходил в Клубе учителей, членом которого была Алена. Разговоры о нашем участии, по инициативе Алены, велись долго. Возможно, она действительно ожидала от нас феноменальных успехов, и потому спешила нас представить миру как своих учениц.

Моя мама долго не соглашалась, мотивируя свое несогласие тем, что слишком рано. Но Алена потихоньку подготавливала почву для получения разрешения от руководства Клуба. В течение месяца она встречалась с директором Клуба и старалась убедить его позволить нам выступить в Клубе. Конечно не в сольном концерте, до этого было еще далеко, но в сборном, наподобие того, в котором мы должны были выступать в моей школе. Наконец директор согласился. Видели бы вы ее, когда она примчалась к нам и выпалила:

-Наконец то. Мы выступаем! И совсем скоро. Правда, я обещала директору показать вас ему до концерта. Хотя он доверяет моему мнению, — добавила она извинительным тоном, — но хочет лично убедиться во всем.

Мама слушала молча:

-Алена, я уже вам говорила — они не готовы. Слишком все рано, и к чему такая спешка?

-Анна, они готовы. Вот увидите, какой будет успех. Пора девочкам выходить на сцену. Таким образом у них появится стимул лучше заниматься.

Мама промолчала, но я видела, что она не согласна.

Я хорошо знала расположенное на Фонтанке, недалеко от нашего дома здание, бывшую частную резиденцию, владельцы которого, скорее всего, покинули город и страну. Опустевший дворец был передан учителям, и теперь в нем устраивались общественные собрания, а также проходили кружки по изучению марксизма –ленинизма. Все учителя города были обязаны сдавать экзамены по знанию этой науки. Помимо политических кружков, там устраивались концерты, лекции по истории искусства, религии и научные семинары. Так что в Учительском Клубе всегда было многолюдно.

В программе концерта были русские народные танцы, наши романсы, дуэты из опер и стихотворные выступления. Имея в виду нашу молодость и нашу неподготовленность к появлению перед большой публикой, наш номер поставили в самом начале.

В этот вечер впервые в жизни мы испытали вкус славы, конечно в очень скромных пропорциях. Мы выступали в красивом концертном зале вместе с профессиональными исполнителями. Тут было от чего загордиться.

Прослушивание прошло успешно, мы директору понравились, и кому же, услышав, что моя мама была известной Анной Кернер, его согласие было получено мгновенно. Подозреваю, что тайно он надеялся, что в один прекрасный день мама тоже у него выступит.

Мы четверо, Алена, Настя, Шурочка и я прибыли в Клуб в шурочкином экипаже, с ее знаменитым кучером Иваном. Когда мы спускались с пролетки, он нам сказал, улыбаясь:

-Удачи вам, барышни.

Шурочка воскликнула:

— Типун тебе на язык. Конечно, все будет прекрасно.

По — моему, Шурочка волновалась больше, чем мы сами. Едва войдя с нами в вестибюль, она исчезла, даже не объяснив причины, но пообещала скоро вернуться.

Рассматривая красивый вестибюль, я услышала возбужденный Настин возглас:

-Наши имена!

На одной из покрытых резными деревянными панелями стен было приклеено большое объявление, в котором сообщалось, что вечером этого дня состоится концерт с участием следующих актеров и солистов. В списке участников значились наши имена, а рядом с ними те романсы, которые мы собирались исполнить. Имена участников были напечатаны крупными черными буквами.

Мы замерли, застыв перед афишей: Настя Круглова и Людмила Кернер.

-Вот так, девочки, — сказала Алена. — Это особый вечер для нас всех. Идемте. — Будучи не в силах сдвинуться с места, мы прижимались друг к другу и взирали на наши имена.

— Идемте, идемте! – Вздернув подбородок, она потащила Настю одной рукой. Вторая была занята нотной папкой. Я шла за ними, посматривая по сторонам, не идут ли мои родные, но, очевидно, они уже сидели в зале.

Так и оказалось. Когда мы прошли за кулисы, я выглянула в зал и увидела папу и бабушку в первом ряду.

-Девочки, для вас это особый вечер. Вы будете проходить испытание на статус актрис, чтобы доказать, что можете стать членами актерского братства. А теперь за дело, — добавила она после паузы, вглядевшись в наши испуганные физиономии.

Мы стояли в коридоре, дальше слышался шум, говор, смех других участников концерта. В сумке у меня нас были наши сценические платья, отглаженные моей бабушкой, а также грим и заколки для волос.

Мы проследовали за Аленой, которая вела себя уверенно, как будто выступала перед публикой каждый вечер. На свободном столе она разместила ноты, а нас отправила переодеваться.

Представив себе зал, заполненный оживленной толпой, я впервые осознала правду Алениных слов. Сегодняшнее выступление будет для нас важным моментом и проверкой наших возможностей. Мы предстанем не перед дружелюбно настроенными ученицами – нашими подругами и нашими учителями, а перед незнакомыми зрителями, которые решили потратить время ради удовольствия нас послушать. В этом зале из 200 зрителей кроме моего отца и бабушки я не знала никого.

Как только мы появились на сцене, мой отец, оживленно разговаривавший с бабушкой, повернувшись к ней всем туловищем, так что я едва могла его видеть, замолчал и весь обратился во внимание. Для него этот концерт был хорошей возможностью услышать меня в зале, а не в тиши нашей квартиры. После каждого романса он аплодировал вместе с остальным залом, что добавляло мне храбрости продолжать.

Мы выступали с теми же романсами и песнями, которые мы демонстрировали Шаляпину до его скорой и неожиданной эмиграции. В голове появилась мысль – как жаль, что его тут нет, и он не может нас слышать. Мысль тут же исчезла, но сослужила мне хорошую службу, породив нужное настроение.

Мы начали скованно и первую вещь спели без особых чувств, — сказывались волнение и новая обстановка. Но как только я подумала о нем, как сразу перестала волноваться. По-моему, моя уверенность передалась Насте, и я увидела, что Алена успокоилась и смотрит на нас с одобрением.

Начиная с этого момента, мой страх и волнение испарились, голос освободился от напряжения и начал жить независимой жизнью. Мне только нужно было направлять его в нужное русло и ласкать словами романсов. Я уже знала, что не сорвусь на верхних нотах, не пропущу вступления и не ошибусь в интонации. Теперь я не боялась смотреть на Алену. Ее губы беззвучно двигались в такт музыке, повторяя слова романсов, и отнюдь не в отчаянной попытке подсказать мне слова текста, а желая включиться в исполнение произведения. Мой голос поднялся высоко, глубокое меццо Насти вторило мне, мы глядели друг на друга и видели, что наши глаза выражали радость и удовлетворение.

Алена старалась предвидеть каждое наше движение, каждый вздох, но теперь мы обе не нуждались в ее подсказках и поощрении. Вот так наше исполнение стало творчеством, мы трое воссоздавали произведения.

Наше выступление прошло удачно. Сразу после окончания за кулисы прибежала Шурочка:

-Девочки, как вы чудно спели! Какие вы талантливые! И ваше чувство ритма поразительно. И как выразительно вы все исполнили! Кто бы мог подумать, что вы так хорошо поете вместе. Никогда за миллион лет я бы не могла себе такого представить!

Из -за спины она вытащила две коробки, которые, как я сразу догадались, были фирменным шоколадом Лора, и нам их вручила. К каждой коробке была прикреплена живая красная роза.

-Не спрашивайте, где я их достала. Это секрет. — Но для вас ничего не жалко.

Не только Шурочка крутилась вокруг нас и осыпала нас похвалами, подходили незнакомые люди и тоже нас поздравляли, моя бабушка заботливо осматривала наши платья, поправляла прически. В общем, мы себя чувствовали звездами и сияли как небесные светила, попавшие в орбиту света. Мой отец стоял немного в сторонке и улыбался как чеширский кот. Наверное, он также вел себя и после маминых выступлений, давая понять, что он тут не совсем посторонний, и что он полностью одобряет происходящее и будет очень доволен, если артисты примут его в свой круг.

Я видела, что папе не терпелось задать вопросы Алене, но она была окружена зрителями. Время от времени она взглядывала на нас, как бы приглашая к ней подойти, но мы догадывались, что речь пойдет о наших ошибках, где и что мы не так исполнили или не дотянули, и делали вид, что не понимали ее знаков. Не тот был момент, чтобы снова спускаться на землю. Наконец она догадалась, махнула рукой и оставила нас наслаждаться успехом и вниманием.

Так прошло наше первое выступление за пределами школы. Шурочка быстро исчезла. Ей предстояло свое собственное выступление в Мариинском театре, где в этот вечер после одноактной оперы «Марфа» давали балет «Сильфиды», в котором она танцевала.

Когда мы выходили из Клуба, я заметила, что мой папа снова пытался приблизиться к Алене и задать ей вопросы. Он казался задумчивым и нетерпеливо постукивал тростью о тротуар. В последнее время, когда выпал снег и наступили холода, он приобрел палку и выходил на улицу только с ней. Свой поступок он объяснил тем, что боялся поскользнуться на замерзших лужах.

Наконец он улучил момент и обратился к Алене:

-Скажите, по- вашему мнению, стоит девочкам подумать о вокальной карьере? И о том, чтобы сделать музыку профессией?

-Дорогой Александр Моисеевич, слишком рано что-либо обещать и предсказывать. Хотя я вижу, что их голоса развиваются стабильно,- ответила Алена. – И по объему, и по диапазону.

-Ничего не знаю о будущем, но сегодня вечером я наслаждалась концертом, — произнесла бабушка. — Сегодня я счастлива.

Мы с Настей замерли от восторга, схватили друг друга за руки и поцеловались.

-Жалею только об одном, что Анна не присутствовала,- сказал мой отец.

-Александр Моисеевич, не беспокойтесь, еще услышит, это же не их последний концерт, — ответила Алена.

-Что такое вы говорите? — воскликнула моя бабушка и остановилась посреди улицы, выказывая полнейшее недоразумение. — За сегодняшним концертом обязательно последуют другие, талант переходит от поколения к поколению. А у них в семьях есть достойные примеры, кому следовать по дороге к успеху. Слава Богу, этим девочкам таланта не занимать, — закончила она торжествующе.

Бабушка так возбудилась, что ей было трудно докончить фразы. Она говорила быстро и размахивала руками от волнения. Ее голос пронзительно звучал в морозном воздухе. Было поздно, набережная была пуста, и вставшей посреди мостовой бабушке ничто не грозило. Ее шляпа сбилась на сторону, а глаза, хотя и скрытые запотевшими стеклами очков, наверняка грозно сверкали.

Она начала заикаться и вынуждена была остановиться, чтобы отдышаться.

В этом морозный, безветренный прекрасный вечер, освещенный полной луной, проливающей голубой свет на заснеженные просторы Петербурга, мы никак не могли подозревать, что переживаем последний момент славы, и что Алена, не желая этого, предсказала конец наших надежд на артистическую карьеру.

продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *