Разделенная жизнь (продолжение 2)

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Писатель и журналист Лариса Докторова никогда не сидит сложа руки. Она всегда в работе. И это очень отрадно для её читателей-почитателей. Сегодня она предлагает нам главы из нового романа «Разделенная жизнь». Это история еще одной семьи, которую разделила трагическая эпоха ХХ века. Конечно это про нас, про русских.

(продолжение)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

НОВЫЙ ДИРЕКТОР ШКОЛЫ

Я все больше привязывалась к школе. Так получилось, что школа стала убежищем от страха, который царил в семье.

Вот только одно портило настроение. Папа категорически запретил мне вступать во все политические организации. А тут появился кружок октябрят, то есть детей, которым еще не было десяти лет. Октябрята носили на шеях ярко красные галстуки, как и пионеры. Во время перемен они маршировали по школьному двору вместе с пионерами, а после школы собирались для всяких интересных занятий. Например разучивали патриотические песни, которые потом исполняли на концертах в других школах. Хотя мне было грустно, что я не была частью этой группы, мне даже в голову не пришло ослушаться отца. И не из- за страха, а из за моей любви к нему и уважению.

Три девочки из моего класса были в подобном положении, и я подозреваю, что они тоже испытывали зависть и обиду, наблюдая, как улыбающиеся ученицы маршировали по двору. Однажды, когда я жадно следила, как их заводила, энергичная девушка, шла впереди колонны и запевала, поощряя всех к ней присоединиться, ко мне подошла наша учительница и спросила, почему я не в их рядах.

Я ответила, как меня научила бабушка, что я занята музыкой и у меня не остается времени, что было не так далеко от правды. Она помолчала, возможно, о чем -то догадываясь, и больше не спрашивала.

Как я поняла позже, их готовили к будущему вступлению в ряды пионерской организации с тем, чтобы они распространяли коммунистическую пропаганду среди своих сверстников, и позже сами стали бы членами Коммунистической партии. Но в то время я видела в этой группе общность, оптимизм, единение ради общего дела, им было интересно вместе, они были заняты, а я чувствовала себя заброшенной как щенок, отвергнутый матерью.

Однажды утром в наш класс зашел высокий приветливый мужчина в военной форме. Он был довольно молодой, чисто выбритый. Я всегда на это обращаю внимание, так как мой отец, сколько я себя помню, носил усики. Поздоровавшись с нами, он сел за стол рядом с Галиной Александровной. Мы продолжали читать, но так как его присутствие всех насторожило, мы читали хуже, чем обычно, и учительница была вынуждена нас поправлять. Ее нахмуренные брови и сжатые губы выдавали ее неудовольствие, а нас интересовало, кем был этот человек. Впервые с начала школьных занятий кто-то вмешался в наш мир, стоявший в стороне от действительности, прервал непосредственное общение с учительницей, и мы не понимали, что ему было нужно в нашем классе. Послушав, как мы читали, он поднялся и прошелся между рядами парт, изредка останавливаясь и заглядывая в наши тетрадки с разлинованными страницами, а потом покинул класс. После его ухода мы зашумели:

-Кто он? Что ему надо?

Девочки окружили Галину Александровну, ожидая ее ответа. Она пожимала плечами и отвечала, что ничего не знает.

Через неделю загадка этого визита разъяснилась. До Революции наша школа была частной и принадлежала госпоже Стоюниной. Когда школу национализировали, она осталась директором и преподавала в старших классах литературу. Ее невысокую фигуру мы видели ежедневно в школьных коридорах. Она быстро семенила ногами, так что ее длинная темная юбка разлеталась сзади, и успевала во время перемены заглянуть во все классы. Вообще, в школе царила чудная атмосфера, я не помню, чтобы кто -то плакал или кричал, если возникали споры, они быстро разрешались. Госпожа Стоюнина была пожилая, с аккуратно собранными на затылке седыми волосами, обычно, завидев учениц, она останавливалась и расспрашивала, что мы учим и нравится ли нам предмет. Ее доброе улыбчивое лицо выказывало живой интерес к нашим ответам. Даже самые застенчивые девочки переставали ее стесняться и включались в беседы. Сколько я помню, она носила белые блузки с высокими воротниками, часто меняла жакеты, единственным украшением на которых была большая камея. Я знала, что это такое, потому что в нашей семье все женщины любили камеи.

Перед ее кабинетом в коридоре был старинный кожаный диван с высокой спинкой и подлокотниками, дверь в наш класс была рядом, и мы, облюбовав этот диван, во время перемен часто на нем сидели, поверяя друг другу секреты. Заметив ее невысокую фигуру, мы настороженно затихали, ожидая, что нас будут журить, но она улыбалась и быстрым шагом проходила в свой кабинет, где ее обычно ожидали учителя.

Однажды во время перемены, когда мы там сидели, к нам подошла госпожа Стоюнина и сказала:

-Идите в класс. Я к вам сейчас подойду.

Мы вернулись в класс, недоумевая, что бы это значило. Когда прозвенел звонок, двери открылись и вместе вошли Галина Александровна и госпожа Стоюнина.

-Дорогие мои девочки, – произнесла бывшая директриса, дотронувшись до камеи, как будто желая набраться от нее мужества или сдержать волнение сердца. — С душевной болью я должна вам сообщить, что со следующей неделе у вас будет другой директор.- И она назвала того самого мужчину в военной форме. Мы охнули. Думаю, что наша учительница тоже была поражена.

-Я покидаю Петербург и вообще Россию, уезжаю в Париж. Мне очень трудно с вами расстаться. Вся моя жизнь прошла в этой школе, в этом здании. Но я не молода и должна решать свою судьбу. Ваша жизнь только начинается, с каждым годом она будет все интереснее. У меня к вам скромная просьба — не забывайте вашу первую школу. Мы делали все, чтобы у вас осталось самое лучшее впечатление от детских лет, мы хотели продлить вам детство, замедлить вступление во взрослую жизнь, которая не всегда легкая. Я вас всех люблю и всегда желала вам только добра. Не ленитесь хорошо учиться, дружите, пусть эта детская дружба продолжится в последующие годы. Оставайтесь честными перед собой и перед всеми. Всегда поступайте по совести.

Мы сидели очень грустные. Хотя у нас всех уже были драматические моменты в нашей короткой биографии, например чего стоила поездка из Крыма в Москву, или страхи за отца сейчас, мы еще не принимали многого серьезно. Между нами и миром стояла защитная стена из наших родителей. Я увидела, что наша Галина Александровна вытирала слезы на глазах.

Потом мадам Стоюнина подошла к каждой из нас и нас поцеловала. Тут мы уже все плакали. Она торжественно нам всем поклонилась и вышла из класса. Перед выходом, около дверей она поцеловала Галину и ее перекрестила. Я удивилась, так как этого уже никто не делал на людях. Многие начинали бояться выказывать свои религиозные чувства и даже ходили в церковь осторожно, стараясь это делать незаметно. Но было еще далеко до той травли, которая началась через два года, когда начали взрывать церкви и расстреливать священников.

Несмотря на отъезд госпожи Стоюниной, атмосфера в школе оставалась прежней. Новый директор не спешил вводить изменения и менять установленную систему образования. У нас продолжали работать те же учителя, никто не был уволен. Однако, одна перемена произошла. Теперь наша гимназия стала называться общеобразовательной школой номер 51 для детей рабочих. Когда я повторила это длинное наименование отцу дома, он фыркнул и снова подчеркнул свое правило –не вступать ни в какой кружок, особенно с политическим уклоном.

Новый директор регулярно появлялся на наших уроках. Если наша Галина Александровна волновалась, она этого не показывала, а вот мы нервничали. Но постепенно, видя, что наша учительница оставалась спокойной и встречала его с улыбкой, мы успокаивались. Самое интересное, что мы начали лучше учиться и старались выполнять домашние задания. Мы никогда не обсуждали это между собой, а приходили в школу лучше подготовленными.

Неприятным было то, что он появлялся без предупреждения. Но каждый раз мы предчувствовали, что именно сегодня он должен появиться, и нервно поглядывали на дверь, прислушиваясь, не скрипят ли в коридоре его сапоги. И всегда упускали тот момент, когда неслышно распахивалась дверь и на пороге появлялась его высокая фигура. Он коротко кивал головой, бросал взгляд на нашу учительницу и шел в конец классной комнаты, где садился за свободную парту.

Во время урока он сидел тихо, иногда что -то отмечая в своей тетради. Если кто -то не мог ответить на вопрос, мы смотрели на него, стараясь его лицу угадать его мнение, но его лицо было непроницаемо. Когда звучал звонок, означавший конец урока, мы не двигались с места, ожидая, когда он встанет. Только после того, как за ним закрывалась дверь, мы заговаривали, в первую очередь, расспрашивая учительницу, почему он к нам приходит. Она объясняла, что таковы школьные правила, и что новый директор желает ознакомиться с учебным процессом. Постепенно его посещения становились реже и реже, и скоро совсем прекратились.

Девочки из параллельного класса нам сказали, что это его первая гражданская работа, а до этого он служил в армии политическим инструктором. Возможно, это объясняет его повышенный интерес к политическому просвещению. Он не только поощрял специальные школьные кружки, но сам лично во время перемен подходил к ученицам и убеждал их вступать в пионерскую организацию. Мы стали избегать нашего привычного места- большого кожаного дивана, который находясь напротив директорского кабинета очутился как бы на передовой. В присутствии нового директора мы чувствовали себя неловко.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

УРОКИ МУЗЫКИ

Mои родители были постоянно заняты, и после школы я была обычно предоставлена сама себе. Если я их и видела, то редко вместе. Либо моя мама бывала дома по утрам, либо мой отец вечером возвращался с работы, а мама отправлялась в театр.

В конце концов бабушка обратила на меня внимание. Я услышала ее разговор с мамой. Очевидно, инициатором разговора была бабушка. Звучал ее ворчливый голос:

-Совсем не дело, что Ленуша тут сидит одна. Возвращается со школы и что дальше? Раньше хоть музыке училась, а теперь и это кончилось. Я тебя понимаю, но карьера карьерой, а про дочку ты не можешь забывать.

Mоя мама тотчас же ответила:

-Дорогая, твоя правда. Виновата, забыла о Ленуше. Подумаю, что можно ей предложить.

Она спросила меня, хотела ли я возобновить уроки музыки, которые прекратились, как только мы переехали в Петербург.

-Конечно. С удовольствием. — Я по-прежнему не забывала о своей тайной мечте научиться играть на рояле любимые мамины арии, те, которые она чаще всего репетировала дома.

— Очень хорошо. Завтра мы идем в Консерваторию, где я тебя познакомлю с известным профессором Голубовской. Если она согласится тебя учить, это будет большой честью.

По дороге на Театральную площадь, где находилась Консерватория, мама мне говорила:

— Некоторые из ее учеников достигли больших высот и прославились в музыкальном мире.

— Я им не пара. Даже то, что я выучила в Москве, я уже позабыла.

— Все таки я считаю, что тебе будет полезно с ней познакомиться. Если она сочтет, что у тебя есть талант, мы отнесемся к урокам музыки серьезно, а если нет, то ты будешь играть на рояле, как и полагается девочкам из хороших семей. Это поднимет твой социальный статус.

Моя мама по- прежнему придавала большое значение правилам социального поведения. Однако, жизнь быстро менялась и ее понятия о хороших манерах начинали казаться устаревшими и не имевшими ничего общего с реальностью.

Внушительное серое здание Консерватории, занимавшее центральное место на площади, меня поразило и напугало.

Трудно было представить, что у такого дворца было одно предназначение – готовить будущих музыкантов. Сколько же там их училось? Тысячи?

Когда мы поднимались по широкой мраморной лестнице, мое восхищение возрастало. Из- за закрытых дверей я слышала звуки скрипки, рояля, и иногда и пения. Мы постучали в одну из дверей и вошли в класс. Крупная пожилая дама поднялась из -за рояля. За соседним роялем сидел молодой студент. Завидев нас, он перестал играть и принялся меня рассматривать. Профессор обратилась к маме:

— Давайте послушаем вашего вундеркинда.

Перед выходом из дома я положила в нотную папку два сборника нот, «Детский альбом» Чайковского и «Музыкальный альбом Марии Магдалины Бах», сочиненный им для своей жены. Некоторые пьесы из этих альбомов я учила в Москве с учительницей и теперь надеялась, что смогу их исполнить. Сидя за роялем и листая ноты, я услышала:

— Попробуй сыграть без нот. Если ты что- то выучила, должна помнить. Мне важно увидеть, насколько твои пальцы повинуются голове. А после ты попробуешь разобрать что нибудь новое с листа.

Мои ладони внезапно вспотели, тело напряглось. Кроме того, я видела, что на лице студента было написано любопытство, что усугубляло мое волнение. Я медлила, и тут услышала мелодичной голос мамы:

-Ленуша, дорогая, конечно ты помнишь наизусть те пьесы, которые учила в Москве. Начни с «Октября» Чайковского.

Mои руки перестали дрожать, я взглянула на клавиши и все вспомнила. Как будто произошло чудо, но я доиграла всю пьесу до конца, не сделав ни одной ошибки. И только после взглянула на профессора. Ее строгое лицо оставалось непроницаемым, а губы сжатыми. Она кивала головой, что я сочла одобрением.

-Что еще ты хочешь исполнить?

Я приняла ее слова как вызов и сыграла вторую пьесу лучше первой. Возможно, я унаследовала от мамы сценическое присутствие духа, потому что тут впервые в жизни я почувствовала притягательность внимания, когда на тебя устремлены глаза и все слушают и смотрят, что ты делаешь.

-Девочка определенно талантлива. Мой совет вам, Анна, пусть продолжает уроки музыки.

Студент смотрел на меня, не отрываясь, но если раньше его взгляд меня нервировал, то теперь нет. Мне показалось, что в его любопытстве появился намек на уважение.

Профессор попросила меня проделать несколько упражнений для проверки моего слуха и ритма. Но тут у меня не было проблем.

-Пойдите погуляйте,- сказала профессор Голубовская. –Володя, ты тоже. А мы поговорим.

Когда мы стояли в коридоре, окруженные музыкой, которая лилась из- за каждой двери, я воскликнула:

-Как тут красиво. Совсем не похоже на школу. Это как театр.

-Это и есть театр,- ответил Володя. – Видишь эти двери,- и он указал на больше закрытые двери. –Тут находится консерваторский театр. В нем студенты сдают выпускные экзамены.

-Вы здесь учитесь? — спросила я заискивающе.

-Еще нет. Но надеюсь. Я хочу поступать на композиторский факультет.

-Так вы сочиняете музыку? – мое уважение к нему росло, и я смотрела на него с восхищением.

Он кивнул головой.

Дверь открылась, на пороге стояла мама, прощаясь с профессором. Когда мы спускались по лестнице, я не могла больше ждать:

-Так скажи, она берет меня?

— Не сейчас. Ее предложение таково — в течение двух лет ты позанимаешься с ее коллегой, Ириной Манцветовой, которая была ее студенткой, а теперь преподает в консерватории. Потом мы снова к ней придем, и тогда Голубовская будет все решать. Она меня предупредила, что возьмет тебя в ученики, если ты будешь хорошо подготовлена.

Ирина оказалась симпатичной молодой женщиной, которая быстро нашла ко мне подход и заинтересовала меня своими уроками. Дошло даже до того, что я с нетерпением ожидала ее появления, старалась подготовиться к урокам и уже не жалела, что моей учительницей музыки не стала известная Голубовская. Кроме того, Ирина происходила из артистической среды и любила рассказывать мне о своей матери, которая была итальянской певицей, и о муже, члене хора Мариинского театра.

Когда я вспоминаю музыкантов, с которыми меня свела жизнь, я понимаю, что музыкальный талант не появляется из ничего. Он передается от поколения к поколению. Наверное, таким мог бы быть и мой случай, но этого не случилось. Я не стала пианисткой. Можно обвинять время или обстоятельства моей жизни, но это будет неправильно и несправедливо. Во- первых, моих способностей было мало для профессиональной карьеры, во- вторых, мой отец отнесся к моему увлечению музыкой с большой осторожностью, даже с некоторой опаской, время от времени отпуская замечания, что надежнее быть инженером. Я не желала слушать его ворчание, мечтая о том времени, когда стану звездой, как моя мама. Но после нескольких неудач я начала задумываться о его словах.

Мои родители меня очень любили, и каждый по- своему желал видеть во мне что -то подобное себе, что для меня означало либо следовать артистической карьере мамы, либо стать инженером. Мой отец никогда не спорил с женой, он просто смотрел на все мои занятия и выжидал своего часа. Если бы я проявила выдающиеся способности на артистическом поприще, он бы не стал возражать, но у меня способностей было чуть больше, чему у большинства детей, интересующихся искусством и музыкой.

Начав заниматься музыкой в Петербурге, я поверила, что смогу сделать большие успехи и через два года стану ученицей профессора Голубовской. Ирина меня поощряла. Она приходила к нам дважды в неделю и учила меня не только игре на рояле, но и музыкальной теории, что мне казалось скучным, хотя я понимала, что это необходимо. Я снова начала играть гаммы и этюды, а в конце урока она всегда устраивала сюрприз, исполняя мои любимые мелодии.

Постепенно я перестала себя чувствовать одинокой, как случилось после отъезда Ольги и ее семьи. Даже Вадим превратился в туманный полузабытый образ. Он не сделал ни одной попытки мне написать, и я решила на него обидеться, при этом я поощряла свой гнев, намеренно забывая о том факте, что он не умел писать.

Mоя мама оставалась центром моего мира, но она вела жизнь оперной дивы с ежевечерними отсутствиями, либо в театре, либо на концертах. По утрам она работала дома со своим аккомпаниатором, а иногда с Федором Шаляпиным. Он снова стал нас посещать. К счастью, мой отец с ним встречался редко, а если это случалось, он был с ним подчеркнуто вежлив и любезен.

Когда мама сказала отцу, что Федр предложил ей принять участие в концерте, тот сделал удивленное лицо:

-К чему это тебе? Ты занята в театре. — Я почувствовала в его голосе звенящие нотки. Предполагаю, что моя мама тоже, но сделав вид, что ее это не касается, она спокойно объяснила:

— Концерт состоится в Филармоническом зале. Да, это правда, я даю концерты, но еще ни разу меня не пригласили в этот зал, самый престижный в городе. Кроме того, я буду выступать с Федором, значит успех гарантирован. Кстати, билеты уже распроданы.

Мамина аккомпаниаторша Алена жила неподалеку и часто приходила со своей дочерью Настей, которая тоже училась музыке. Помимо этого, Алена обучала ее пению. Как то случайно Настя спела ту мелодию, которой ее обучала Алена, я к ней присоединилась, и мы закончили куплет вместе, потом посмотрели друг на друга. Получилось неожиданно красиво. В следующий раз ее мама принесла итальянский учебник «Искусство пения» Панофки. С этого дня, как только у нее находилось свободное время, она показывала нам вокальные упражнения и предложила вместе с ней выучить романс Полины из «Пиковой дамы» Чайковского. Настин голос был ниже моего, и нам нравилось петь романс на два голоса, ее низким и моим –более высоким. С помощью Алены мы выучили этот романс. За ним последовал другой, тоже исполненный на два голоса. Когда я пела, я испытывала удовольствие гораздо большее, чем, когда я играла на рояле. Так у меня появилась надежда, что смогу, как и мама стать певицей.

У нас уже появилась восторженная поклонница, моя бабушка, которая всегда приходила послушать, когда мы исполняли свой очень скромный репертуар. Но моя мама высказала свои опасения, настаивая, что с голосом нужно быть очень осторожным, потому что это такой хрупкий инструмент, что неправильное обучение, любая ошибка в постановке могут нанести ему непоправимый вред. Она сказала Алене, что считает наши занятия преждевременными, что лучше подождать, пока наши голоса окрепнут. Я знала, что она желает нам добра и что говорит, исходя из собственного опыта, но мы не хотели ждать, нас увлекало наше совместное творчество, а Алена, хотя и молчала, ничего не отвечая на возражения мамы, тайно нас поощряла.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

МЫ ПОЕМ ДЛЯ ШАЛЯПИНА

Неожиданно во время урока с Аленой в нашем доме появился Федор. Увидев знаменитого певца, наша учительница обрадовалась:

-Федор Иванович, вы как раз во -время. Прошу вас послушать дуэт моих девочек.

Федор грузно опустился в кресло и сказал:

-Начинайте.

Но мы молчали, глядя друг на друга, совсем не готовые к такому повороту событий. Настя смотрела на свою мать, я на нее. Никогда в жизни я бы не осмелилась открыть рот в присутствии певца, но Алена нам настойчиво кивала, начинала отбивать ногой темп, потом проигрывала короткое в два такта вступление, снова его повторяла, уже сердито поглядывая на нас. При таких обстоятельствах мы запели. Я не смотрела на Шаляпина, я вообще ни на кого не смотрела. Первой моей мыслью было не сбиться, не забыть слова. Но чем дольше мы пели, тем лучше я себя чувствовала. К концу второго куплета я перестала волноваться. Мы пели романс Полины из «Пиковой Дамы» “Уж вечер близится.»

Каждый, кто когда-то пел, понимает мои чувства. В процессе пения возникает странное чувство, как будто тело раскрывается, и из него выходят плохие эмоции, а внутри остаются хорошие. Мне кажется, что таким образом душа себя очищает.

Я понимаю, почему в обрядах любой религии мира пение является важной составляющей. Что касается меня, то я никогда не чувствовала себя счастливее, чем, когда я пела. Однако, я никогда не обсуждала этого с моей мамой. Относительно всего, что было связано с ее профессией, она хранила молчание, избегая разговоров о своих успехах или проблемах. Эти вопросы для нас, не посвященных, были табу.

Федор внимательно на нас смотрел. Он даже наклонился вперед, вместо того, чтобы удобно сидеть, откинувшись на спинку кресла, и как будто старался приблизиться к нам, чтобы лучше нас слышать. Несмотря на его любопытный взгляд, я не волновалась, мой голос звучал хорошо, и мне верилось, что я могу петь бесконечно, как если бы меня коснулась Божественная рука. Такое случилось со мной впервые. Но романс закончился, мы замолчали.

Когда появилась моя мама, Шаляпин ей сказал:

-Почему ты мне не говорила, что Люся поет? Ей нужно учиться. И Настя тоже хорошо поет, у них обеих есть голос.

-Они еще дети. Только время покажет, есть ли у них способности,- ответила моя мама. — Сам знаешь, неизвестно, как голос будет развиваться. К чему вселять в них надежду, чтобы все потом рухнуло.

— Но я начал петь в церковном хоре в 12 лет, чуть старше, чем эти девочки. В нашей профессии есть много вещей, которые можно освоить, не напрягая голоса. Милая Анна, я настоятельно тебе советую дать девочкам шанс. Если у них есть талант, и ты сможешь сделать из них певиц, ни в коем случае не упускай этой возможности. Как бы я хотел, чтобы мои сыновья стали певцами. Представляешь себе — Династия Шаляпиных! Звучит великолепно?! Не так ли?! Мне очень нравится.

Он был в хорошем настроении. Идея о династии поющих Шаляпиных его вдохновила, и он получал видимое удовольствие от этой затеи. Шаляпин снова пробормотал:

— Красиво звучит. — Потом он сделался серьезным.

-Увы. В этой области у меня дома нет прогресса. Сыновья интересуются искусством, живописью, рисунком, а вот к музыке они равнодушны.

-Федор, голос вроде твоего появляется раз в столетие. И не мечтай о том, что кто-нибудь из твоих сыновей унаследует даже частицу твоего таланта. А как насчет балета? — Моя мама лукаво на него посмотрела, обведя глазами большую внушительную фигуру Шаляпина.

-Ты не попытался учить их танцу?

Певец неожиданно нахмурился, поднялся с кресла и направился к двери:

-Пора возвращаться.

Как я поняла позднее, он был недоволен замечанием моей мамы, усмотрев в нем намек на свою первую жену, уроженку Италии балерину Иолу.

Вполне понятно, что после того, как нас похвалил самый знаменитый бас нашего времени, мы удвоили свои усилия, поверив, что будем певицами. С этого момента рояль стал меня интересовать меньше, и я продолжала заниматься музыкой только с одной целью, чтобы в будущем себе аккомпанировать.

Мы с Настей разучивали новые романсы, и у меня создалось впечатление, что даже мой отец начал воспринимать мои занятия пением серьезно. В один прекрасный день я услышала его вопрос, обращенный к маме:

-Почему бы девочкам не подготовить программу к школьному концерту?

Папа имел в виду ежегодный концерт, который наша школа устраивала в актовом зале в конце года.

-Ты бы могла убедить Алену и ее дочь принять в нем участие.

Mоя мама произнесла скептически:

-Как ты можешь это предлагать? Они не готовы. Думаю, что их выступление придется отложить до следующего года.

— Хорошо. Тогда я постараюсь тебе представить другие аргументы. Репутация Ленуши в школе улучшится, если она сможет продемонстрировать, на что она способна. Ведь все привыкли видеть в ней полусонную девочку, что- то вроде лемура. А тут учителя обнаружат, что за этим невзрачным фасадом скрывается личность и смогут ее судить на основе собственных достоинств. Посуди сама- до сих пор все, что они о ней знали — что она дочка Анны Кернер, оперной дивы Мариинского театра.

Я была поражена. Никогда бы не подумала, что мой отец будет так ревностно следить за моими успехами и за моей школьной жизнью. В его словах заключалась истина- я была посредственной ученицей. Иногда вдруг я загоралась желанием отличиться и добиться похвалы учительницы и начинала выполнять домашнее задание, в классе правильно отвечала на вопросы, но к началу следующей недели забывала о хороших намерениях и возвращалась к любимому занятию – чтению. Застав меня на диване с книжкой в руках, мама мне говорила шутливо: «Благими намерениями Ад вымощен», вызывая в моем воображении выложенную темно красными кирпичиками большую площадь, вроде Дворцовой, на которых были вырезаны невыполненные благие намерения.

Слова отца сбили меня с толку. С одной стороны, я хотела выступить в школьном концерте, как папа правильно догадался, чтобы доказать, что я могу что- то сделать самостоятельно. Но с другой стороны, как только я представляла нас двоих стоящих на сцене перед залом, в котором сидели учителя и мои подруги, меня охватывал страх. А что если все выйдет плохо? Тогда я никогда не оправлюсь от стыда. Уже в детстве я была максималисткой- все или ничего и хотела добиться большого успеха. Иначе к чему все эти волнения? Но папины слова запали мне в душу.

-Саша, это очень хорошая идея. Ты представить себе не можешь, как мне надоело приходить в школу и слышать жалобы. И ты, и я знаем, что Люся неглупая девочка, быстрая, сообразительная, с хорошей памятью, но ее отметки меня расстраивают. В конце учебного года мне требуется все мое обаяние плюс несколько билетов в театр, чтобы ее перевели в следующий класс без переэкзаменовок. Сколько это может длиться? Возможно, успешное выступление что- то изменит.

Голос мамы звучал ровно, в нем не было ни жалобных, ни гневных нот, мне даже показалось, что она примирилась со всей ситуацией. Вот тут впервые мне стало стыдно за свое лентяйство.

-Дорогая, обаяния тебе не занимать, и оно действует безотказно. Но пора ее чуть- чуть подтолкнуть, дать ей стимул к учебе. Наша дочь существует как лемур, она не вполне осознала, что у нее тоже есть свои обязанности и свое предназначение, так что небольшой толчок пойдет ей на пользу. Если ты со мной согласна, займись организацией концерта.

Mой отец все правильно предугадал.

Концерт приближался, и чем ближе подходил знаменательный день, тем больше мы волновались. Но за день до концерта волнение ушло. Мы поняли, что у нас не было причин нервничать. Романсы были подготовлены, мы помнили тексты, к тому же, нас похвалил сам Шаляпин, предсказав нам большое будущее. Так что для нас школьный концерт? Только маленькая ступенька на пути к славе и карьере.

Мы спели два русских романса и наш главный номер- Романс Полины из «Пиковой дамы» «Уж вечер близится.» Когда после окончания концерта нам аплодировали и наши учителя, и ученицы, впервые в жизни я испытала то возбуждение, которое приносит успех, но это было и в последний раз. Тем не менее, с этого вечера меня в школе знали не только как дочку Анны Кернер, а как Люсю Кернер, которая выступала в школьном концерте. Также впервые в жизни я поняла, что слава может принести неприятности. Девочки из моего класса выказали зависть. Раньше они умышленно не замечали мою знаменитую маму, так как мои плохие отметки как бы уравновешивали этот факт, а теперь неожиданно, как говорится на шахматном языке, я сделала ход конем, который выдвинул меня в ряды первых учениц, лично не приложив к этому никаких усилий. Они сочли мою известность незаслуженной и для себя обидной.

Oднажды после окончания уроков четыре девочки поджидали меня за воротами школьного двора.

-Люся (это мое имя по паспорту), сколько у тебя будет переэкзаменовок в этом году? Мы подозреваем, что много. Ха, ха. Это испортит твои каникулы. Тебе придется сидеть и готовиться, ведь ты целый год ничего не делала. — Она злорадно рассмеялись.

-Ох, не завидуем мы тебе. Все будут ездить на дачу, купаться, гулять по лесу, а ты будешь корпеть над книгами и решать задачки. У тебя будут переэкзаменовки по химии и арифметике. Это уж точно.

Девочки смотрели на меня с притворной жалостью, которая в любую секунду могла обратиться в насмешку.

— Перестаньте! – закричала я. – Откуда вы знаете? Мне учительница ничего не сказала, а вы уже обсуждаете мои отметки.

В этот момент я догадалась, каким образом они смогли узнать о моих переэкзаменовках. Мама одной из девочек работала учительницей в параллельном классе, и конечно учителя обсуждали своих подопечных.

Не став больше их слушать, я пошла домой, стараясь не обращать внимания на торжествующий смех за моей спиной.

Сколько лет прошло, но по-прежнему воспоминание о том эпизоде мучительным образом отзывается в моей душе; не забыла я оскорбительных слов, издевательского смеха и злорадных выражений лиц моих подруг. Почему мы так жестоки друг к другу? Кто от этого выиграл?

Я вернулась домой расстроенная и принялась размышлять. Мне нужно было прийти к какому- то решению. Я понимала главное — ни в коем случае нельзя было допустить переэкзаменовок. Во- первых, это было унижением, во -вторых, каникулы будут безнадежно испорчены. В -третьих, друзья моих родителей перестанут меня уважать.

Моя бабушка по моему лицу сразу заподозрила что -то неладное, но не решилась задать мне вопрос. А я намеренно не обращала внимания на проявляемые ею знаки внимания, на ее покашливание и сопение, выдававшее ее обиду. Обычно я от нее ничего не скрывала, но тут у меня были свои причины молчать. Я решила дождаться мамы. Мы молча поели, и я села за рояль. Бабушка тихонько вошла в комнату, присела на диване и слушала, как я играю. Но ее присутствие меня раздражало, я порывалась попросить ее выйти, но не решалась.

Было очевидно, что без маминой помощи мне не миновать переэкзаменовок, и это означало, что мне придется ей признаться и рассказать, в какой я очутилась ситуации, в том, что ничего не делала в последние два месяца, что притворялась, что выполняла домашние задания. Все было неправдой.

Как обычно, мама вернулась поздно, вошла в комнату, взглянула на бабушку, которая дремала на диване. Я перестала играть и все ей честно рассказала, начав с замечаний девочек, не упуская описания издевательского смеха. Тут я всхлипнула. Бабушка проснулась и внимательно слушала. Обида на несправедливость, на пережитые унижения меня переполнила, я уже не думала, что во всей ситуации была и моя вина, и этот эпизод начал приобретать космические масштабы, а девочки представлялись злодеями. Вспоминая их лица, я была шокирована столь открытым проявлением враждебности. И от кого? От тех, кого я считала подругами. Из моих глаз обильно полились слезы, я громко зарыдала. В течение всего дня я держалась, даже умудрилась играть на рояле, а тут я зарыдала, не в силах больше ни о чем больше думать. Возможно, сказался шок несправедливости. Неделю назад я была их кумиром, они мне аплодировали и меня целовали, гордые, что учатся со мной в одном классе, а теперь они наслаждались моим унижением и старались меня ранить как можно больнее. Те же самые девочки! Когда я пыталась объяснить маме, что меня расстроило больше всего, она проводила своей ласкающей рукой по моим волосам и нежно меня целовала.

Думаю, она все поняла, что можно было вынести из моих путанных объяснений, прерываемых потоком громких рыданий, чтобы ясно представить всю картину. Позже, судя по ее успокаивающим словам я сделала важное открытия- моя мама была знакома с подобными ситуациями, когда обожавшие ее люди внезапно оборачивались во врагов или в лучшем случае недоброжелателей. И ей тоже приходилось переживать и плакать.

За весь вечер бабушка не проронила ни слова, не вмешивалась и не давала никаких советов.

Моя мама много не сказала, она позволила мне вылить свое горе, она позволила мне плакать и обвинять подруг. Наконец я выплакалась и замолчала. И тут я услышала ее мягкий голос:

-Ленуша, ты умная девочка, я понимаю, что ты хочешь заниматься только тем, что тебе нравится. Раньше была музыка, теперь пение. Но без общих знаний, без аттестата зрелости ты не сможешь поступить в консерваторию. Желающих учиться много, мест мало, экзамены трудные. Тебе нужно думать о том, как помочь себе. Мы не можем делать за тебя уроки и сдавать экзамены. Твой отец помогает всей нашей семье, а тебя мы просим только помочь самой себе.

Я поняла, что она имела в виду мельницу, ради которой мой отец рисковал жизнью, и мне стало стыдно за свой эгоизм. Как я смогла оказаться среди последних учениц? Допустить такую ситуацию, что девочки имели право меня оскорблять? Меня, дочку Анны Кернер? Меня охватило глубокое разочарование в самой себе.

Я попыталась сопротивляться этому чувству, но представила нашу чудесную семью, моих прекрасных родителей, те страхи и волнения, которые им пришлось вынести. Чем же я им отплатила!? Но я еще пыталась сопротивляться.

-Эти правила в арифметике. Я их не понимаю. Никто ничего мне не разъясняет.

Мама смотрела на меня и улыбалась. Мы обе знали, что это неправда. Мой отец был бы счастлив мне все объяснить, но я к нему не обращалась.

В итоге я пообещала изменить отношение к домашним урокам, оставить на время музыку и пение и сделать все возможное, чтобы сравняться с лучшими ученицами класса. Бабушка кивала головой, согласная с нами во всем. Мы обе решили ничего не говорить отцу, зная о его преувеличенном чувстве долга и обязанности.

На следующий день мама пришла в школу поговорить с учительницей, в сумке у нее лежали четыре билета на концерт Шаляпина. Не знаю, как проходила их беседа, но меня перевели в следующий класс без переэкзаменовок. Мои последние классные работы были посредственными, но тянули на проходной балл. Я держала данное маме слово, забыла на время о музыке и о пении, оставив эти приятные занятия для летних каникулярных месяцев.

Ситуация повторялась ежегодно, и каждый раз мне удавалось перейти в следующий класс с помощью мамы.

Как большая храбрая птица моя мама распростерла крылья, оберегая меня от плохой погоды, опасных людей и явлений.

В этом году мама подружилась с молодой балериной Александрой Даниловой, которую в нашем доме все называли Шурочкой. Она была очень талантлива и как только закончила хореографическое училище, была принята в труппу Мариинского театра. Не знаю, где и как они познакомились, но Шурочка стала у нас частой гостьей. Моя бабушка ее обожала, относясь к ней как к своей дочери, Шурочка во мне видела младшую сестренку, которой у нее никогда не было, но больше всего она любила мою маму. Я никогда не видела ее на сцене, но мама утверждала, что она своим исполнением завораживала публику и не имела соперников в труппе. Она исполняла несколько главных ролей, которые театральный хореограф Георгий Баланчивадзе адаптировал специально для нее. Шурочка быстро сделалась прима балериной, танцевала с Баланчивадзе, став его партнершей на сцене и в жизни. Позже уже в Париже они поженились.

Когда она появилась в нашем доме, ей было 19 лет, но у нас зародились такие отношения, что она мне представлялась моей старшей подругой. Так она себя и вела. Появляясь у нас, она быстро забирала в свои руки весь дом. Бабушка не знала, что ей приготовить, куда ее посадить, я тащила ее в свою комнату, где Шурочка тотчас же начинала увлеченно играть со мной в куклы, показывала ей мои успехи на рояле и даже пела для нее, рассказывала школьные истории и сплетни, которые она слушала с удовольствием. Она была непринужденной в обращении, никогда не говорила ничего дурного ни о ком и воспринимала жизнь как праздник, постоянно ожидая чего- то неожиданного и хорошего. Мне легко было забыть, что она старше меня, уже выступает в театре, что у нее много обязанностей. Казалось, что она всегда свободна. Вот потому я пропустила мимо ушей мамины слова о том, что она танцует главные роли и что у нее много поклонников ее таланта. Не представляю, когда она находила время для репетиций, потому что мне казалось, что она была всегда свободна.

Такая фамильярность продолжалась до того вечера, пока я не видела ее на сцене. Этот спектакль открыл мне глаза на Шурочку. Она танцевала главную партию в балете Стравинского «Жар птица» в постановке Михаила Фокина. Я сидела в директорской ложе, ожидая начала балета. На сцене появились сказочные персонажи в экзотических костюмах под странную музыку Стравинского, очаровывая публику необыкновенными движениями, но вот впорхнула Жар птица, и зал взорвался аплодисментами. Зрители кричали: «Александра! Александра!»

Я была потрясена. Разве можно быть такой невесомой, летать посреди декораций, выполнять стремительные пируэты и проплывать без страха в вытянутых руках партнера от одного конца сцены до другого!? Золотая корона, красный с золотыми перьями костюм превратили Шурочку в существо из иного мира.

В зале не было слышно ни одного звука, все сидели завороженные, как будто были свидетелями чуда. Каждый раз, когда балерина заканчивала вариацию, оркестр останавливался, чтобы позволить публике отблагодарить ее аплодисментами. А мне хотелось забраться под кресло и спрятаться от посторонних глаз. Выступление Шурочки сделало меня несчастнейшим существом на свете. Эта балерина, с которой я обращалась как с моей подружкой, играла в прятки и доверяла ей глупые секреты из моей школьной жизни, существовала в ином мире, не имевшим ничего общего с моим заурядным существованием. Как умело она скрыла от меня свою жизнь, делая вид, что мы одинаковы, и таким образом добилась моей дружбы. Я говорила себе: эта дружба фальшива и упрекала себя за свою наивность. Она достигла всего, о чем я могла только мечтать. Даже мои школьные успехи целиком зависели от мамы.

Балет был закончен, публика разошлась, а я оставалась в ложе, не желая показать миру мое заплаканное лицо. Вот тут Шурочка меня нашла, одну, плачущую и очень несчастную. Она села со мной рядом:

-Ленуша, прости. Позже уже на сцене я поняла, что для тебя увидеть меня на сцене может быть ударом по твоему самолюбию. Ты никогда не ходила со мной на репетиции, ничего не знаешь о моей жизни, помимо тех моментов, когда я появляюсь у вас. А моя жизнь не очень проста, в ней много труда, много забот и даже неприятностей. Но я тебе ничего не рассказывала, и не потому что хотела скрыть, а чтобы сохранить для себя очарование вашего дома. Это единственное место, где я могу окунуться в детство, которого у меня не было. Сегодня все вышло почти случайно. Я хотела, чтобы ты увидела меня на сцене, а Жар птица- моя лучшая роль. Я ее танцую уже четыре года. – Она взяла меня за руку, ожидая, что ее слова меня успокоили и удовлетворили.

-Мне не нужны твои объяснения, пробормотала я, отталкивая ее руку. – Почему ты никогда мне не говорила, что ты звезда? Почему? – Я вытирала слезы, хотя мой гнев ушел, оставив душевную рану и желание, чтобы меня любили. Пусть она говорит, оправдывается, но главное, рассказывает, как она меня любит.

Как будто прочитав мои мысли, Шурочка меня обняла и прошептала:

— Признаюсь, почему я люблю тебя. Ты мне напоминаешь меня саму в твоем возрасте. Как ты говоришь, сердишься, радуешься, твоя наивность, твои обиды – это все я. У меня никогда не было сестры, и мне верится, что ты –моя сестра.

Мой беспомощный гнев, моя ревность, все расплавилось под нежным взглядом Шурочки, хотя я не переставала хныкать:

-Как я могу тебе поверять мои глупые секреты? Как я могу вести себя с тобой как раньше, после того, как я увидела, какая ты знаменитая? У тебя слава, поклонники, а ты со мной играешь в жмурки?! Мне стыдно за свою глупость.

— Ты дождешься своей славы. Моя ошибка, что я тебя не подготовила. Только очутившись на сцене, я представила твое изумление, догадавшись, что ты можешь быть огорошена, но было поздно. Публика уже аплодировала, и мне ничего не оставалось делать, как танцевать. Вышло довольно глупо, и я причинила тебе боль. Прости, это было не специально.

-По крайней мере теперь я знаю, кто ты, – повторила я, успокаиваясь. — Ты настоящая звезда, даже больше, чем моя мама. — Я запнулась, мне трудно было представить, что кто- то может быть на том же пьедестале, как и моя мама, и мне понравилось, когда Шурочка воскликнула:

-Что ты!? Что ты?! С твоей мамой никто не сравнится. Она – исключение.

Шурочка поднялась:

-Скоро закроют артистический подъезд, следует поторопиться. Да и тебе пора быть дома, чтобы не волновать родителей.

У Шурочки был собственный экипаж и кучер.

Вечер был теплый, лошади весело бежали рысцой. Шурочка повернула ко мне голову и сказала:

-Ленуша, если ты согласна, я могу тебе показать несколько балетных движений.

Я молча кивнула головой, хотя внутри у меня все зазвенело от радости.

— Также я думаю, что пора тебя приобщить к балетному искусству. Увидишь, что это не только слава и аплодисменты, а тяжелый изнурительный труд. Вот тогда мы меня лучше поймешь.

С этого вечера мы часто посещали театр вместе. Однако, несмотря на присутствие Шурочки и ее разъяснения, в памяти у меня остались оперы, а балеты слились в сплошную сказочную феерию. Она действительно любила мою маму, и когда была свободна, старалась не пропускать спектаклей с маминым участием.

Вспоминая о тех годах, я понимаю, что для самоутверждения мне было не очень полезно находиться в компании таких выдающихся артистов как моя мама, Шурочка или Шаляпин. Возникал вопрос — а кто я? И чего я достигла?

Ожидая Шурочку, которая обещала за мной заехать, чтобы вместе отправиться в театр, я подошла к отцу:

-Скажи, почему ты никогда не ходишь на балеты?

-Почему? Потому что я предпочитаю оперу. Балет популярен в России, в остальных странах главное – опера. Я так воспитан. Но я уважаю твою подругу. Она замечательная балерина, редкий талант.

Я поняла, что наша дружба не ускользнула от его внимания.

-Папа, я не знаю, что хочу делать в жизни. Что ты думаешь по этому поводу?

Мне хотелось поделиться с ним моими сомнениями и даже разочарованием в себе, но я не знала, как сформулировать такой сложный вопрос. Я даже не знала, о чем хочу его спросить.

Я смотрела на него, надеясь, что он поймет мои спутанные мысли и приведет их в порядок. Папа молчал, ожидая продолжения.

-Шурочка – настоящая звезда, прима балерина.

Он кивнул головой:

-Согласен.

-Она так молода, — продолжила я.

Вот тут он на меня посмотрел внимательно, впервые почувствовав, что за моими корявыми вопросами скрывалось что -то серьезное.

-Что ты хочешь мне сказать? Что ты тоже хочешь стать балериной?

-А если и так, что тут плохого?

Он пожал плечами и промолчал.

Наконец я выдавила из себя:

-Она всего лишь на несколько лет старше меня.

Вот тут мой папа понял, что меня мучило.

-Слушай, моя девочка, тебе 12 лет. Твое время придет. В жизни много интересных профессий, в которых ты сможешь преуспеть.

-Инженерное дело?

— Например. Я ничего не имею против балета. Хочешь попробовать, пробуй. Но не за счет твоих школьных успехов. – По его лицу скользнула улыбка.

Я замерла. Неужели мама призналась ему, каким образом меня переводят в следующий класс? Но он быстро спрятал усмешку:

-Мне кажется, Шурочка совсем рядом. Поторапливайся.

Он был прав.

Вспоминая его слова: «Тебе только 12, впереди вся жизнь, подумай, сколько всего ты сможешь сделать, узнать», я знала, что в этом он тоже был прав. Но когда я думала о том, что Шурочка в 15 лет выступала на сцене Мариинского театра, то есть будучи на три года старше, чем я сейчас, меня охватывало мрачное настроение. Правда, предложение моей подруги учить меня балету служило важным утешением.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

УРОКИ БАЛЕТА

Это великодушное предложение осталось только на словах. Подозреваю, она его сделала с одной целью – меня успокоить, не имея ни времени, ни желая со мной заниматься. После первого урока она пообещала устроить для меня встречу в балетной школе, так называемый просмотр. Я до сих пор помню мой единственный урок с Шурочкой, который состоялся в репетиционном зале Мариинского театра на той же Театральной площади, для которого она не забыла захватить балетные туфли, тюнику и трико. Когда я переоделась, и она увидела меня в балетном костюме, в ее взгляде мелькнуло одобрение.

-У тебя хорошие ноги, длинные и стройные. — Я замерла от удовольствия.

С моей точки зрения наш урок прошел очень хорошо, как я и сказала маме.

Предложив мне учиться балету, Шурочка не обратила внимания на мою ступню или заметила, что у меня был не тот подъем, но решила промолчать. Возможно, потому она и отказалась продолжать наши уроки, поняв, что бессильна что- то исправить.

В конце недели мы с бабушкой отправились в Хореографическое Училище, где Шурочка договорилась о моей встрече с директрисой. Трехэтажное здание желтого цвета занимало одну сторону длинной улицы, расположенной позади известного Александринского театра драмы. Эта улица, считавшаяся одной из самых красивых в городе, появилась в начале XIX века и носила имя создателя всего ансамбля в стиле Ампир французского архитектора Росси.

Многие девочки в городе мечтали танцевать на сцене, но знали, что для поступления в Училище нужно сдавать экзамены и что конкурс был велик. Все известные балерины вышли из этого Училища, те, что танцевали в Мариинском театре, так и те, что выступали в других театрах. Но поскольку меня рекомендовала Александра Данилова, я не сомневалась в успехе.

В кабинете директора нас встретила приятная немолодая женщина, чья элегантная фигура позволяла увидеть в ней бывшую балерину. У Агрипины Вагановой была блестящая карьера. Много лет она танцевала в Мариинском театре, а когда перестала танцевать, преподавала в Училище и в конце концов заняла место директора.

После короткого разговора она позвала преподавательницу, которая проводила меня в репетиционный класс. Проходя по длинному коридору, та дама мне говорила:

-Ты будешь участвовать в уроке с девочками второго года обучения.

Хотя снаружи здание выглядело довольно скромным, имея всего три этажа, оно оказалось огромным, и что было особенно удивительно – с большим количеством лестниц и очень длинными коридорами. Группы студентов, в подавляющем большинстве девочек в розовых тюниках пробегали мимо, подымались или спускались по лестницам. Было шумно и оживленно. Наблюдая за ними, я представляла, что скоро стану одной из них. Во всяком случае, у меня уже была розовая тюника. Учительница попросила меня занять место в шеренге десяти учениц, стоявших у перекладины, напротив огромного во всю стену зеркала, укрепленного на противоположной стене.

— Следи за ними и старайся повторять те же движения,- прошептала преподавательница и дала знак пианисту играть. Урок возобновился. Я ловила на себе любопытные взгляды, но прилагала все усилия, чтобы они меня не отвлекали от упражнений. Вытягивание, прыжки, позиции ног – все следовало ритму музыки, не прерываясь.

Конечно я очень старалась, прыгала как можно выше, вытягивала ноги, стараясь достать до перекладины, вытягивала ступню, чтобы сделать ногу как можно прямее, хлопала в ладоши, следуя ритму пианиста. И мне верилось, что я работала не хуже других. Во время короткой паузы, когда девочки вышли в коридор, преподавательница меня спросила, давно ли я занимаюсь балетом и кто моя учительница. Затем она попросила меня вытянуть ступню, внимательно на нее посмотрела и попросила меня сделать несколько упражнений. Вот тут мне впервые пришло в голову, что что — то было не так. Но пришлось дожидаться окончания урока, чтобы ситуация прояснилась. Нас с бабушкой снова пригласили в кабинет директора.

Избегая смотреть мне в глаза, мадам Ваганова просматривала лежащие у нее на столе бумаги, поворачивалась на стуле, стараясь оттянуть тот момент, когда ей придется сообщить мне свой вердикт. Представляю, что она должна была чувствовать, угадывая напряженное ожидание, столь очевидное на моем лице. Дальше оттягивать было бессмысленно.

-Итак, моя девочка, — произнесла директриса, стараясь говорить, как можно мягче.

— У тебя прекрасное чувство ритма. Ты быстро схватываешь и запоминаешь движения, во время урока ты не отставала от девочек, которые учатся уже второй год. Твоя проблема в другом. Анатомия твоей ступни не позволит тебе стать классической балериной.

-Когда я танцую, я ничего не чувствую.

— Конечно. Это называется плоскостопие. В обычной жизни оно не причиняет никакой проблемы, но я не знаю ни одного случая, чтобы девушка с плоскостопием стала балериной.

Она поднялась, вышла из- за письменного стола и приблизилась ко мне. Затем она сняла туфлю и вытянула свою ступню, так вогнув носок внутрь, что ее нога от колена вниз превратилась в прямую линию.

-Теперь ты понимаешь. Без высокого подъема ты не сможешь танцевать на пуантах. Наша академия готовит балерин для академических театров, а не для фольклорных танцевальных групп. Сожалею, что мы не сможем тебя принять, несмотря на рекомендации Александры Даниловой. Как бы мне ни хотелось ей удружить, это невозможно.

Она вернулась на свое место:

-Наверное, ты знаешь, Александра была моей ученицей.

-Нет, — пробурчала я, не зная, о чем еще говорить. Направляясь в училище, я была уверена, что меня примут, и теперь чувствовала себя как потерпевший поражение воин. Недолго жила моя мечта.

Моя бабушка не проронила ни слова. Она тоже поняла, что пора было уходить, не спеша поднялась, сдержанно поблагодарила директрису, что та нашла время нас принять, попрощалась и направилась в двери.

-Ленуша, нечего делать. Ни ты, ни я ничего не можем исправить. Все решает Бог. У твоей мамы прекрасный подъем, она могла бы танцевать на сцене, а вот у твоего отца тоже плоскостопие. Ты унаследовала анатомию ноги отца.

-Объясни мне, почему мои ноги ужасны? Я прыгаю, бегаю, могу выполнять балетные упражнения не хуже других. В классе я себя чувствовала отлично.

Вместо ответа бабушка поглядела на меня и вздохнула.

Мне не хотелось подозревать Шурочку в нечестной игре, но я заподозрила, что она отказалась давать мне уроки, когда увидела мое плоскостопие. А вот честно мне объяснить причину у нее не нашлось духу, и она переложила эту обязанность на директрису Училища. По дороге домой я дулась на Шурочку, представляя, как я все ей выскажу, но, когда мы подошли к дому, мой пыл остыл. Я решила быть разумной и беспристрастной. Она не хотела меня расстраивать, она меня пожалела. С этими доводами в голове я заставила себя поверить в добрые намерения моей подруги.

В качестве утешения Шурочка брала меня в театр чаще, чем раньше. Однажды она мне рассказала о современной балетной методике, которая приобретала популярность и завоевывала новых адептов. Я смогу танцевать, как танцевали в Древней Греции, босые. Тогда плоскостопие не играло никакой роли, потому что никто не танцевал на пуантах.

-Для танца босиком не обязательно иметь высокий подъем, — объясняла Шурочка. — Я очень люблю классический балет, но теперь появились современные балетные школы, которые обучают по новой методике. Я побывала в одной из них, и мне показалось интересным, что они делают.

Tак я познакомилась с методом Айседоры Дункан, американки, которая ввела в балет греческую танцевальную традицию. В начале 1920х годов так называемые школы «Свободного пластического танца» появились в главных городах России. В Петербурге такой школой руководила приемная дочь Айседоры Дункан, которая к этому времени покинула Россию.

-Ленуша, эта школа совсем недалеко. Они обучают музыке, ритму, искусству, многим другим предметам. Думаю, тебе понравится.

Я слушала как в трансе, молча, не желая показать Шурочке моего энтузиазма, хотя во мне все кричало:

-Хочу! Хочу! Хочу доказать, что я что- то могу сделать, хочу забыть об унижении и о моих глупых ногах!

Не откладывая дела в долгий ящик, мы с бабушкой отправились по адресу, который нам оставила Шурочка. Для меня было достаточно знать, что Шурочке школа понравилась, что она ее нашла серьезной и заслуживающей уважения.

Школа Айседоры Дункан помещалась в частном особняке конца ХIХ века, который нас поразил своим прекрасным состоянием. Красивый парадный вход, дубовые двери, мраморный вестибюль – все поддерживалось в таком виде, как будто владельцы еще жили в нем. Фасад украшали кариатиды, над дубовой лестницей сверкал дневным светом стеклянный прозрачный купол, благодаря которому здание казалось светлым и воздушным. Школа занимала первый этаж. Стены репетиционных классов были обиты деревянными панелями, с высоких потолков на длинных цепях свисали бронзовые люстры. Мне вся обстановка напоминала декорации к балетным спектаклям — волшебным сказкам о замках и спящих принцессах.

«Я не могу поверить, что буду здесь учиться танцевать», — мне хотелось воскликнуть, но я попридержала язык. Инстинктивно мои ладони поднялись ко рту и заглушили восторженные восклицания.

Девочки были одеты в греческие тюники, белые или черные, схваченные поясом на талии. Они выстраивались в круги, овалы, квадраты или следовали друг за другом как змеи по периметру зала. Мы наблюдали за уроком с галереи для зрителей, которая подымалась над главным залом. Все девочки были босыми, но настолько грациозны и деликатны были их движения, так точно они следовали ритму музыки, что мне их танец казался таким же прекрасным, как классические балеты, в которых балерины танцевали на пуантах. Шурочка была права. Танец не должен быть подвергнут жестким академическим правилам.

Очень скоро я стала одной из учениц этой школы свободного ритмического движения, одела белую тюнику, которая оставляла открытыми мои ноги и руки, подвязав ее тонким золоченым поясом. Я тоже танцевала босиком. В классе помимо меня оказалось несколько новых учениц. Во время короткого вступления молодая девушка сказала нам несколько слов о школе:

-Повторю вам слова Айседоры Дункан, которая обещала своим ученикам:

-Я вас научу летать как птицы, клониться как ивы под порывом ветра, скакать по зеленому лугу как лягушки.

Обучение началось. Вначале мне было непривычно танцевать без балетных туфель, но вскоре я о них позабыла, и танцевать босиком стало удобным и естественным. А вот с ритмом начались проблемы. Когда мы выстраивались в геометрические фигуры или изгибались как змеи перед атакой, у меня не было трудностей, но как только мы останавливались и должны были следовать ритмическим упражнениям, я терялась.

Эти упражнения вызывали замешательство не только у меня. Учительница говорила:

-Ритм – смысл жизни. Наше существование связано с ритмом. Человек обречен умереть, если он не сможет жить в согласии с ритмом.

Когда я пыталась выполнить упражнения, следовавшие за лекцией, у меня не получалось. Как ни старалась я отбивать ритм, я никогда не могла этого сделать правильно. Так я и не выучила дирижировать правой рукой на три такта, левой на четыре, одновременно двигаясь по кругу за другими девочками и подпрыгивать, когда учительница говорила: «Оп»! в середине счета. В конце концов я останавливалась и отходила к стенке.

Другие девочки также не справлялись с ритмическими упражнениями, и часто после урока учительница работала с нами дополнительно, пытаясь улучшить нашу координацию.

Я ожидала, что Шурочке будет интересно увидеть меня во время урока, но как я ни всматривалась в гостей на балконе, я не замечала ее фигуры. Я себя вопрошала, почему она не могла найти время прийти и посмотреть, как я танцую. Снова у меня зародились сомнения- не хотела ли она избавиться от меня и оставила меня саму разбираться с танцевальной школой?

После нескольких недель я перестала посещать уроки танца, ничего не сказав дома. Позже я призналась бабушке, и думаю, она рассказала все моей маме.

Но к этому времени отношение родителей ко мне претерпело изменения. Я взрослела, они ослабили контроль надо мной. Итак, балетная школа была заброшена, и я не услышала ни одного упрека за исключением от бабушки, которая мечтала увидеть меня на сцене.

Алена снова предложила мне и Насте подготовить программу концерта к началу следующего учебного года. На этот раз она задумала более серьезный репертуар. Главное- каждая из нас должна была исполнить по три романса соло, а после три романса на два голоса в ее аранжировке. Я себя чувствовала не готовой выступать самостоятельно и, глянув на помрачевшее лицо Насти, я поняла, что ей эта идея тоже не улыбалась. Алена старалась нас убедить. В этот момент появился Шаляпин.

-Девочки, пора вас послушать, — сказал он, после того как Алена пожаловалась на наше упрямство.

Она попросила нас исполнить «Песню без слов» Рахманинова, аранжированную на два голоса. Вначале меланхолическая мелодия повествовала о быстротечном времени, потом следовал переход в мажор, когда автор предавался воспоминаниям о счастливых днях. После короткого возвращения к грустным воспоминаниям романс завершался мажорными трезвучиями и надеждой на счастье. Наши голоса дополняли друг друга, и мы закончили романс, удовлетворенные своим исполнением.

С замиранием сердца я следила за реакцией Федора, но мне он казался довольным.

-Очень хорошо, — произнес он, когда мы замолчали. – Вы сделали определенный прогресс. Теперь позвольте вам показать, как надо брать верхние ноты и как дольше их держать. Тут требуется особая техника.

Мы услышали в его исполнении тот же романс, но аранжированный гораздо ниже, для баса. Хотя он пел не в полную силу, в комнате задрожали окна, настолько мощным был его голос. Теперь эта мелодия звучала иначе. Меланхолия ушла, ее сменило отчаяние, и тут я поняла, как много зависит от интерпретации, что один и тот же романс может звучать совершенно иначе в зависимости от того, что хочет подчеркнуть певец. Он остановился:

-Вот так. Весь секрет в дыхании.

Посмотрев на Алену, он сказал:

— Пусть девочки поют, что им хочется. Вы сами знаете, если певец нервничает, он выступит неудачно.

Заметив, что певец принял нашу сторону, Алена развела руками:

-Я понимаю, что легче петь вдвоем, когда обе солистки поддерживают друг друга. Но им пора уже учиться полагаться только на себя, если конечно они хотят стать солистками.

Я подумала, что, наверное, ради внутренней уверенности мама любила выступать в дуэтах с Шаляпиным больше, чем в сольных концертах. Настанет время, и я смогу обсудить это с мамой, но только когда она увидит во мне будущую певицу. Мои мечты были прерваны голосом Шаляпина.

-Девочки, следите за моим дыханием.- Он расправил плечи, положил руки на свою широкую грудь. Потом после паузы вдохнул и шумно выдохнул воздух. Так повторилось несколько раз. Его диафрагма подымалась и опускалась, а плечи оставались неподвижными.

— Простите, Федор Иванович, — Алена поднялась из- за рояля. – Для женских голосов такая методика дыхания не работает. Девочки еще слишком молоды, с возрастом они окрепнут и тогда смогут держать ноты дольше. Они должны разработать легкие, научиться вбирать воздух не так мужчины- вверх, а вниз, опираясь на диафрагму, тогда они добьются протяженности нот. Если вы их услышите через два года, вы несомненно почувствует разницу.

-Да, через два года, — произнес он, думая о чем- то своем. – Может, услышу, а может и не услышу.

Мы смотрели на него во все глаза. Я думала: «Что такое он говорит?» Но Шаляпин поднялся и поворачивая голову к двери, спросил:

— Так где же Анна?

— Иду, иду! — Мы услышали голос моей мамы. В следующую минуту она впорхнула в комнату в ореоле духов.

Они раскрыли партитуры и начали обсуждать будущий концерт. Видя, что они были настолько погружены в работу, что все остальное перестало существовать, мы тихонько вышли из комнаты. Но перед уходом я успела обратить внимание на разительную разницу в их поведении. Моя мама была вся внимание, иногда она подымалась со стула и шла к роялю, где показывала Федору, как считала нужным исполнить ту или иную фразу, а певец сидел с задумчивым видом, и ей поддакивал, со всем соглашаясь.

Обычно, когда у нас появлялся Шаляпин, его присутствие наполняло весь дом, шутки, смех, пение слышались непрестанно, и все подпадали под его обаяние. На этот раз его поведение разительно отличалось от прежнего. Когда он уходил, он меня крепко обнял и поцеловал, прошептав:

-Желаю тебе успеха. Очень желаю.

Уже у двери он нам сказал:

-Как бы я хотел увидеть вас взрослыми, в концертных платьях, исполняющими романсы в филармоническом зале на Невском. Надеюсь, что судьба подарит мне возможность дожить до этого драгоценного момента.

Она нас снова обнял и долго держал в объятиях. Когда за ним закрылась дверь, Настя на меня посмотрела:

-Как странно. Он не такой, как всегда. Тебе не кажется?

Вечером за ужином мы узнали причину необъяснимого поведения Шаляпина.

— Сегодня Федор мне сказал, — начала мама, глядя на своего мужа, — что он подал документы на выезд. Теперь все определено. Он и Мария Ивановна уезжают.

-А как же его московская семья? – спросил мой отец. – Они тоже едут с ними?

— Нет, они остаются. Если все получится, он попробует их вызволить из Москвы и привезти в Париж. – Моя мама искоса посмотрела на отца и добавила неуверенно:

-Федор предложил мне посодействовать с отъездом, если мы решимся последовать за ними.

Mой отец встал из за стола, сделал несколько шагов по столовой и сказал раздраженно:

-Передай ему спасибо и на этом поставь точку. Мы разберемся с нашими делами без него. Почему он не может оставить тебя в покое? Сколько лет!

-Саша, прошу тебя, не начинай снова. Ты согласен, что наш переезд в Петроград оказался удачным шагом. А ведь это произошло благодаря ему. Ты же не станешь отрицать?!

— Прости меня, — отец сел за стол и поцеловал мамину руку. – Черты его лица смягчились, и голос звучал спокойно:

–Ты права. Он нам очень помог. Просто мне трудно забыть его ухаживания за тобой и вообще его поведение с женщинами.

Мои родители начали говорить о каких- то общих знакомых, но я не знала этих людей и потому упустила смысл разговора.

«Неужели я больше его не увижу, не услышу его голоса?». Впервые такие мысли пришли мне в голову в Москве, когда я узнала о его предстоящем переезде в Петроград. Но потом мы тоже оказались в Петрограде, и он начал появляться в нашем доме, и снова я видела его на сцене. А что теперь? Неужели он покидает Петроград навсегда? И мы последуем за ним в Париж? Моя мама как- то сказала, что все уезжают в Париж. Что такое этот Париж? Я его представила огромным кратером, в котором исчезают любимые мною люди.

продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *