Разделенная жизнь (продолжение 1)

OLYMPUS DIGITAL CAMERA

Писатель и журналист Лариса Докторова никогда не сидит сложа руки. Она всегда в работе. И это очень отрадно для её читателей-почитателей. Сегодня она предлагает нам главы из нового романа «Разделенная жизнь». Это история еще одной семьи, которую разделила трагическая эпоха ХХ века. Конечно это про нас, про русских.

 

продолжение

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПЕРЕЕЗД В ПЕТЕРБУРГ

В тот вечер, описывая мужу впечатления о спектакле и о разговоре с Федором Шаляпиным, моя мама опустила кое какую информацию, в частности, произошедший между ними разговор, где прозвучали следующие слова певца: «Жаль, что ты здесь, а не в Петербурге. Только представь, какие спектакли мы бы с тобой там поставили. Ведь я теперь, как ты знаешь, художественный руководитель Мариинской труппы.»

Моя мама не знала, но запомнила.

-Если бы ты согласилась переехать в Питер, то могла бы в Мариинском выбирать любую роль. Ты моя лучшая партнерша. Не могу объяснить словами, но твое присутствие меня вдохновляет, я всегда пою лучше с тобой. Обещаю одно- если не приедешь, «Алеко» не будет поставлен на сцене Мариинского.

Он ухмыльнулся и подмигнул, намекая на тот самый эпизод с ножом, который произошел во время репетиции «Алеко» у Саввы Мамонтова.

Потом добавил, уже серьезным тоном.

-Еще одна важная деталь. Когда мы вместе, легче защищаться от атак завистливых коллег.

Моя мама удивленно на него посмотрела и сказала:

-Федор, что ты такое говоришь? Я не вижу никаких заговорщиков в Москве. И никто мне не завидует.

-Ты думаешь? Тогда пусть будет так. Лучше оставаться в неведении, чем сходить с ума от волнений. Но мой совет- держи ухо востро.

Когда моя мама была молодой начинающей солисткой, все в театре ее любили и хотели помочь, но, как только ее известность начала расти, ситуация изменилась. Ревность между солистами развивалась постепенно. Вначале были отдельные неприятности, неожиданные эпизоды, как не приготовленные костюмы, или отмены репетиций, или внезапная замена партнеров, а потом небольшие неприятности разрослись и превратились в более крупный заговор.

В тот вечер в Большом театре мама не придала значения словам Шаляпина. Она знала, что он был мнителен и подозрителен. Ему постоянно чудились интриги против него. Но у нее не было причин подозревать своих коллег по театру в нечестной игре. Вот поэтому она даже не упомянула мужу о предупреждении Шаляпина.

Как оказалось, подозрения Шаляпина оказались справедливыми. Моя мама начала улавливать странные сигналы. Во- первых, пошли слухи о ее покровителе Анатолии Луначарском, говорили разное, но главное сводилось к тому, что он утратил влияние в среде большевистских руководителей и его вот- вот отправят куда- то послом. Она понимала, что, если он покинет Москву, это не может не повлиять на ее положение в театре. Я слышала, как она жаловалась Цецилии, моей бабушке, что вместо того, чтобы петь в новой постановке «Руслана и Людмилы» главную роль, ей предложили партию второго плана, и даже не подходящую по голосу. Этот инцидент совпал с отъездом Луначарского.

-После моего возвращения такое случилось впервые, — подытожила моя мама.

Но моя бабушка, как и мы все, не была в положении давать советы моей маме. Единственное, что она сказала:

-Слушай, Анна, поговори с Луначарским. Спроси его, не замолвит ли он словечко перед директором. Ведь до сих пор он не отказывался тебе помочь. Почему не сейчас? Проблема ведь пустяковая.

-О, нет, — ответила моя мама. – Такие пустяки я обязана решать сама. Как можно беспокоить государственных людей из- за театральных раздоров!? Как будто ему нечего делать у себя в кабинете?

Мы с папой обратили внимание, что теперь мама все больше выступает с концертами и все меньше в Большом театре. Но, тем не менее, настроение у нее оставалось хорошим, она была полна планов и энергии. В то время жизнь вне дома меня не особенно интересовала. Главное не менялось. Мы были вместе, родители и я.

-Ленуша, я надеюсь, что ты хочешь научиться играть на рояле, не так ли?- сказала моя мама, войдя в квартиру. Рядом с ней стояла приятная молодая женщина.

Я молча смотрела на них.

-Вижу, что ты в восторге, и потому не знаешь, что ответить. Так вот, слушай. – Мама шутила и говорил быстро, чтобы не дать мне возможности сказать, что я не хочу, или что меня не интересует музыка. К чему было говорить мне о рояле, когда до этого никто не намекал, что мне пора учиться что- то делать.

-Позволь тебе представить мою коллегу Лину. Она тоже работает в Большом и живет недалеко от нас. И она согласна давать тебе уроки музыки.

С этого момента я начала учиться играть на рояле. Дважды в неделю в точно назначенное время раздавался звонок, я открывала дверь, и передо мной оказывалась моя учительница музыки, замерзшая, в полушубке, в мужской шапке ушанке. Слои одежды полностью скрывали тоненькую фигуру моей учительницы. Я наблюдала, как она освобождалась от одежды. Первой она снимала шапку, показывая светлые кудряшки и серьезные голубые глаза. Под полушубком оказывалась толстая шаль, а под шалью свитер. Замерзшими руками она развязывала тесемки на плоской папке с нотами, в которой приносила сборники упражнений для начинающих. Она говорила тихо, и по -моему, боялась всех и вся. Но удивительное дело, как только Лина садилась за рояль, она преображалась, становилась важной и начинала мне указывать, что делать. Даже ее голубые глаза темнели. Я не хотела испытать на себе ее гнев и потому очень старалась. Даже при том, что начало нотной грамоты, как знают все, кто когда- либо пытался играть на музыкальном инструменте, может быть занудным и скучным. Я разыгрывала гаммы, силилась их запомнить и также заучить положение пальцев на клавиатуре. Руки мне не повиновались, я видела, какие они неуклюжие и неловкие, но отказывалась сдаваться.

Наблюдая, как гибкие пальцы Лины порхали по клавишам, нажимали на аккорды, вызывая целую бурю звуков, так что трудно было поверить, что у нас в доме всего один рояль, я переходила от отчаяния к надежде, что и я в один прекрасный день смогу делать нечто подобное. Я удвоила свои усилия, и постепенно почувствовала прогресс. Мои пальцы стали лучше сгибаться и легче мне повиновались. «Неужели я тоже буду так играть?» — думала я. Никто не знал о моей тайной мечте: без маминого ведома мне хотелось освоить аккомпанемент к одной или двум ариям из ее репертуара, и в один прекрасный день ей проиграть, предвкушая ее изумление.

Обычно после завершения нудных гамм и этюдов Лина спрашивала меня, хочу ли я услышать какие нибудь пьесы для рояля. Я кивала головой, и в течение получаса она проигрывала для меня самые красивые и самые известные фортепианные мелодии. При этом она не забывала повторять – эта очень легкая, а эту ты можешь выучить уже сейчас. Такой подход способствовал моему желанию продолжать уроки музыки.

Oднажды по возвращении домой я застала моих родителей посреди жаркого спора. Заметив меня, они замолчали. Немедленно я заподозрила, что их спор касался меня, и тотчас же спросила:

-Что случилось?

Обменявшись взглядами с женой, мой отец ответил:

-Мы не знаем. Еще рано о чем то говорить.

Оказалось, что мои родители получили письмо от Ольги, младшей сестры моей мамы, которая жила сосвоей семье в Петербурге. Ольга писала, что они решили покинуть Россию и Петербург. Для моих родителей эта новость была как гром посреди ясного неба, потому что разрушала их веру в незыблемость основ, в семейные связи. Они надеялись, что, добравшись до Москвы, тут устроившись, они смогут строить будущее, и что постепенно все придет в норму. Они приняли как неизбежное, когда эмигрировали их друзья и знакомые, но тут впервые вопрос коснулся их близких родственников. Решение Ольги ставило под сомнение их собственные идеи о том, правильно ли они поступают и поступили. Они надеялись, что прежний порядок восстановится и готовы были ждать этого момента. А тут нашлась молодая Ольга, которая сказала: «Баста. Время бежать с тонущего корабля».

Вот потому они не знали, что мне ответить. Вернее, они не знали, что ответить себе. Моя тетя Ольга жила вместе со своими родителями, то есть с моими дедушкой и бабушкой по материнской линии. И первая мысль, которая пришла в голову моим родителям, была о них.

Я услышала вопрос моего отца:

-Твои родители тоже уезжают?

-Нет, конечно. Я бы никогда так не подумала. — Мама поднялась и, пройдясь по комнате, добавила:

— Это еще не все.

Мой отец смотрел на нее удивленно. Я ничего не понимала, думая, что там еще может быть.

-Ольга предлагает нам занять их квартиру. Они оставляют все, мебель и вообще все. Мы должны решать быстро. В ней остаются мои родители, но для них квартира будет слишком большой. Ты сам понимаешь, встанет тот же вопрос: отопление. Если мы согласимся ее взять, то все останется как есть. А если мы не согласимся, то они переедут в другую, поменьше.

— Подожди, подожди. — Мой отец проговорил быстро, чрезвычайно возбужденный. – Как это так? Зачем переезжать в Петербург?! Мы тут прилично устроились. Все это стоило больших усилий. И теперь ты мне предлагаешь все бросить и начать с нуля. Как это так?

— Мое положение в театре становится сомнительным. Ты это видишь. А в Мариинском есть Федор. Кроме того, мы будем жить с моими родителями.

Я почувствовала заинтересованность мамы в перспективе переезда в Петербург.

-Все Федор и Федор, — мрачно выговорил мой отец.

— Александр, пожалуйста, не балагурь. Я говорю серьезно.

— Я очень серьезно тебе ответил, – сказал мой отец. – Попробуем взвесить все за и против. Что мы потеряем и что мы приобретем.

Никто не спрашивал моего мнения, и конечно я не осмелилась его высказать, даже если бы я его имела. Но мне нравилась перспектива снова увидеть Шаляпина.

 

Как обычно, мой отец поступил так, как хотелось его жене. Ни разу на моей памяти он не осмелился ей противиться. Сопротивляться или возражать ей — значило вызвать ее неудовольствие, а этого он не мог выдержать. Начались приготовления к переезду. Труднее всего было сказать его родственникам, особенно матери, моей бабушке Цецилии. Как я узнала, была душераздирающая сцена, бабушка плакала и говорила, что не представляет жизни без нас, без меня, что она жила надеждой увидеть всем вместе Гуляйполе и поклониться праху Моисея. Но будучи умной женщиной, она сознавала, что молодые решают свое будущее, а старшие члены семьи вынуждены с ними соглашаться.

Другим щекотливым моментом было расставание с нашей служанкой Зоей. Тут моя мама снова проявила энергию и нашла ей место у одной из театральных сослуживиц. Квартира была оставлена нашим родственникам, и моей бабушке досталась моя комната. Хочу надеяться, что это ее утешало, а не вызывало грустных воспоминаний.

Позже я попыталась понять причину, почему мои родители так легко согласились с идеей переезда в Петербург, и пришла к следующим заключениям. Во- первых, они оба считали, что этот переезд хорошо повлияет на карьеру мамы. Даже если Москва теперь была столицей государства, главным и самым престижным театром страны по-прежнему оставался Мариинский. Второе, как выяснилось, они оба любили Петербург и предпочитали его Москве.

В тот период я слышала частые разговоры о том, где лучше жить, какой город поспокойнее. Например однажды моя мама сказала отцу:

-Дорогой моя, честно говоря, я не возражаю снова очутиться в Петербурге.

-Согласен. Петербург блистательнее, чем Москва, — отвечал мой отец. — Но как мне страшно начинать все с начала.

Однако, расспросив своих коллег, он выяснил, что Путиловский завод в Петрограде, профиль которого соответствовал специальности моего отца, испытывал нехватку инженеров, так как многие погибли или эмигрировали. У него появилась надежда, что он сможет быстро найти работу в городе.

Период подготовки к переезду происходил стремительно. Как будто мощный круговорот нас подхватил и уносил в другой город, в другую реальность, и уже не было сил повернуть вспять. Я с любопытством ожидала следующей стадии на моем пути, думая: пусть будет иной город, иная школа, другие родственники, мамины, которых я едва помнила. В Москве моя учительница музыки была единственным существом, с которой у меня установились отношения. Я не познакомилась ни с одной девочкой, ни с одним мальчиком. Занятия в школе были нерегулярными, в классе было много переростков и с ними у меня не нашлось общего языка. По-прежнему главным для меня были мои родители, а все остальное — вторичным.

К тому же, мама уверила меня, что как только мы переедем, она сразу же в консерватории найдет для меня учительницу музыки, и школа тоже будет найдена.

Тут мне хочется объяснить, что скрывалось за решением родителей переехать в Петербург. Теперь я понимаю, что мои родители были наивными. Они хотели верить, что где -то существует место, где ситуация с продуктами лучше, чем в Москве, для них таким городом представился Петербург. Они обсуждали переезд, как будто отправлялись в Париж или в Италию, а вовсе не город, переживший Революцию и находившийся в той же стране большевиков. Возможно, несколько месяцев относительной стабильности заставили их утратить бдительность или они поверили, что все будет улучшаться. Иное мне не приходит в голову.

Как рассказала мама, во время прощального разговора директор театра выразил сожаление, что она решила покинуть Большой театр, но оба понимали, что ее положение в театре пошатнулось, и он был бессилен что-то изменить. Стараясь спрятать свое смущение, он осыпал маму похвалами и заверениями в дружбе.

-Если что-то нужно, сразу обращайтесь ко мне. Любые характеристики, любые отзывы –я вам вышлю все, что вы попросите. А если снова решите переменить место жительства, мы вас встретим с распростертыми объятиями. – Таковы были его прощальные слова.

Когда в театре работал Федор Шаляпин, ему никто не осмелился перечить, если он требовал, чтобы вместе с ним в спектакле была поставлена моя мама. Но великий певец был далеко, и все изменилось.

Передавая моему отцу последний разговор с директором, моя мама казалась уверенной в правильности принятого решения покинуть труппу Большого театра. Теперь мои родители начали думать о будущем, и чем оно было ближе, тем больше оно их привлекало. Даже я оказалась в общей атмосфере эйфории и оптимизма, и мне стало казаться, как будто мы отправляемся в незнакомый чудесный край. Ежевечерне отец рассказывал мне очередную легенду из кладезя историй о Санкт Петербурге, увлекая меня этим романтическим местом. Если ранее его главными историями были греческие мифы, то теперь их заменили истории о Санкт Петербурге, столице самого большого царства на свете, городе дворцов и парков, каналов и гранитных набережных, городе, в котором жили цари и принцессы. Мне не терпелось его увидеть, и я спрашивала родителей, когда же мы наконец уедем. Теперь я понимаю, как умна и хитра была тактика отца.

Поезд из Москвы в Петроград, как теперь назывался Петербург, прибыл рано утром на Московский вокзал, находившийся в центре города. Около нашего вагона стоял высокий мужчина в темном зимнем пальто, с широкой улыбкой на розовощеком лице. Он наклонился, стараясь увидеть в вагонные окна тех пассажиров, которых он пришел встречать. Около него был носильщик в темноголубой форме с багажной тележкой.

Это был Леонид, муж маминой сестры Ольги, но мои родители смотрели не на него, а на носильщика в форме.

-Какая роскошь! — воскликнула моя мама. Как давно я их не видела. — Папа качал головой, тоже выглядев потрясенным.

-Леонид! — воскликнули они, выйдя из вагона. Мой дядя был без шапки, и ветер ерошил его длинные темные волосы.

После объятий и поцелуев внимание Леонида обратилось на меня.

-Дорогая Ленуша, я едва тебя узнаю. Как ты выросла. Сколько же тебе исполнилось лет?

Я внимательно на него смотрела, стараясь извлечь из памяти это веселое добродушное лицо с широкой располагающей улыбкой, пухлыми щеками, крупным ртом и глазами. Он был высок, с большой круглой головой и мог бы изображать Санта Клауса в детском спектакле. Наши семьи в последние два года не встречались, хотя до этого мы виделись в Крыму ежедневно, так как наши имения около Феодосии были рядом. После начала революции они оставались в Петербурге, не решаясь поехать на юг, и мои родители приняли на себя все заботы об их доме и саде, до прошлого декабря, когда мы тоже покинули Крым.

-Она выше Вадима, — сказа он.

-Что ты хочешь? Люся на три года старше Вадима, — ответила моя мама, — и я вспомнила, что так звали моего кузена. — Кстати, как он?

-Хорошо. Ожидает вас. Как и все остальные. – После короткой паузы он церемонно добавил:

-Я должен тебя поблагодарить, что вы отважились на переезд. Мы понимаем, что это решение далось вам нелегко. Нам многое нужно обсудить. Конечно не здесь и не сейчас. — Леонид говорил быстро и время от времени оглядывался, как бы высматривая, не подслушивает ли кто- нибудь нашу беседу. Никого не было.

— Как прошла поездка? спросил он.

Моя мама широко улыбнулась:

-Прекрасно. Гораздо лучше, чем наше возвращение из Крыма в Москву. Приличный вагон, отдельное купе. – Она говорила с восторгом и удивлением.

— Понимаю. Процесс перемещения правительства из Петербурга в Москву все еще продолжается, и наши министры не могут путешествовать вместе с крестьянами. Власти вернули приличные поезда и приличные вагоны. Удивляюсь, где они их раздобыли. Очевидно, вам посчастливилось попасть в один из них.

Было раннее утро, и город просыпался. Первое, что меня поразило, был удивительный свет. Очень яркий. Солнечные лучи отражались от луж, перебегали вдоль улиц, забирались по стенам домов выше и выше, зажигая окна последних этажей ослепительным сиянием.

Я посмотрела на сошедших с поезда пассажиров и встречающих их людей. Они мне показались лучше одетыми, чем в Москве. Возможно, из- за погоды. Наступила весна, и город был залит солнцем, которое давало не только свет, но и грело, так что никому не нужно было наворачивать на себя все, что только возможно. Публика уже не напоминала капустные кочаны. Московский вокзал был копией Петербургского вокзала в Москве. Они оба были построены одновременно по единому проекту. Это была первая железная дорога, соединившая в России два главных города. Вокзал выходил на большую круглую площадь, окруженную классическими зданиями, окрашенными в яркий охровый цвет, посреди площади стоял пустой пьедестал.

Заметив, что я на него смотрю, Леонид объяснил:

-Раньше тут стоял памятник русскому императору Александру Второму, но с началом Революции красногвардейцы его снесли.

С правой стороны площади я увидела большой пятиглавый собор с венчавшим его крестом. Когда мы проходили мимо, в собор спешили верующие, следуя призыву колокола. Оглянувшись вокруг, Леонид перекрестился. Около соборной решетки стояла коляска, около нее кучер, который, очевидно, нас ожидал.

Моя мама спросила:

-Так когда же вы уезжаете?

Вместо ответа Леонид снова оглянулся вокруг и тихо произнес:

-Анна, пожалуйста, все вопросы задавай дома.

Позже я поняла, что меня поразило с первых минут пребывания в Петрограде. Это был свет, таинственный, необычайно яркий, бивший в глаза, который, как мне казалось, мог проникнуть, куда угодно. Он был такой силы, что для него не существовало никаких преград, ни стен, ни окон. Даже специальные темные занавески не спасали от его мощных лучей, но их время действия было ограничено несколькими месяцами в году, а в другое время свет заменялся печальным мраком, подчиняющим себе природу в этой части полушария. В момент нашего появления в городе северный, кристально яркий свет меня очаровал, и я меньше обращала внимание на следы запустения, разрухи, войны и Революции. За исключением одной детали — я обратила внимание, что повсюду были красногвардейцы. Они маршировали по улицам, сидели небольшими группами на подоконниках зданий в свободных, ленивых позах и курили, как будто у них не было особых дел. Они выглядывали из окон красивых высоких зданий, мимо которых мы проезжали.

Когда мы ехали по Невскому проспекту, главной авеню города, мои родители смотрели вокруг широко открытыми глазами, дергали друг друга за рукава, желая обменяться впечатлениями или разделить эмоции. Я постоянно слышала:

-Посмотри сюда!.. А ты заметил это?… Раньше тут не было магазина…. Как все изменилось!

Мама тихо сказала:

-Дорогой Леонид, честно говоря, я рада вернуться. Я даже не ожидала, насколько эта встреча с городом меня обрадует.

— Как было в Крыму? — спросил Леонид.

— Трудно, — ответил мой отец.

Желая вовлечь меня в свое эмоциональное состояние, мама говорила:

-Ленуша, посмотри, мы сейчас проезжаем мимо лучшего ресторана в городе. Он называется «Палкин».

Дядя Леонид добавил свое замечание:

-Был когда -то. Теперь он закрыт.

Перед тем как свернуть налево, я увидела впереди красивый мост, по обеим сторонам которого возвышались конные группы всадников и лошадей, вовлеченных в яростную борьбу. Огромные конные фигуры поражали смелостью, и мне казалось, что, если всадники не удержат лошадей, они все вместе попадают в реку.

Мама мне сказала:

-Тут на реке, на льду был каток. Играла музыка, мы могли нанять коньки прямо в раздевалке.

Снова Леонид вставил свое замечание:

-Прошлой зимой ничего не было. Возможно, никогда больше не будет. – Мама повернулась и посмотрела на него.

— Прости, Анна, — воскликнул он.- Моей идеей было пригласить вас сюда, а теперь я все порчу. Не слушай меня, я в плохом настроении.

Я молча слушала их перебранку, не выражая никаких эмоций, возможно, к большому разочарованию мамы.

Она снова обратилась к Леониду:

-Раньше под мостом обычно сидели утки, вылавливая что- нибудь съедобное из воды.

Леонид засмеялся:

-Анна, моя наивная Анна. Их поели. А другие, чуя свою судьбу, улетели.

После неловкого молчания родители снова начали обмениваться впечатлениями. Снова я услышала:

-Смотри сюда! Как я мог это забыть?! — Поток впечатлений возобновился.

Они тянули меня за руки, заставляя разделить их возбуждение, но я оставалась молчаливой. Я никогда тут не была, при этом мне хотелось есть и спать. Слушая регулярное цоканье лошадиных копыт, равномерное поскрипывание колес я подремывала и мечтала о чем- то неопределенном. В моем полусне появлялись смутные образы Леонида, его жены и маленького сына Вадима. Стараясь восполнить пробелы памяти, мое воображение активизировалось. «Я должна их помнить» — говорила я себе, «по Крыму.»

Коляска внезапно встала, я открыла глаза и спросила в полубессознательном состоянии, все еще как бы во сне:

-Кто такой Вадим?

Спокойный голос отца мне ответил:

-Он твой двоюродный брат.

Мы стояли около трехэтажного здания темного цвета, с узким входом, к которому вело небольшое крыльцо, огороженное металлической узорной решеткой. Вход был совсем не таким импозантным как в нашем московском доме. Все выглядело грязным, неубранным, давно не ремонтированным. Даже куски тротуара перед входом в дом отсутствовали, и вместо них зияли глубокие выбоины.

Помогая снять чемоданы, Леонид сказал извинительным тоном:

-У нас теперь нет дворника, и лифт не работает. Во всем городе невозможно найти механика, который бы его мог починить. Потому жильцы просто заперли клетку с лифтом. Но нам это не важно. Как вы помните, квартира находится на третьем этаже.

Моя мама посмотрела в верх:

-Вот эти окна, – она обняла меня.

-Смотри вверх. Ты видишь?

Я смотрела и видела высокие красивые окна.

-Смотри еще.

Я не поняла и повернулась к ней.

-Раньше эта улица называлась Троицкая, а теперь это улица Рубинштейна в честь первого директора Санкт Петербургской консерватории, которую я окончила. Я это считаю хорошим знаком.

В этот момент окно растворилось, и в нем появилась женская голова:

-Анна, родная, наконец то!

-Боже мой! Оля! — закричала мама в ответ.

Сестры посылали друг другу воздушные поцелуи и громко смеялись.

-Оля, мы подымаемся! – голос моей мамы прозвучал в холодном утреннем воздухе и прокатился между стен домов, в то время как мама уже вбегала в дом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЖИЗНЬ В ПЕТЕРБУРГЕ

Когда мы столпились перед лестницей, Леонид сказал извиняющимся тоном:

-Не обращайте внимания на грязь. Как я упомянул, с прошлого лета у нас нет дворника. — Он указал на заколоченную дверь, соседняя, к которой спускались две ступеньки, тоже была забита грубыми досками.

Моя мама спросила:

-Так это выход во двор, не так ли? – По ее голосу я поняла, что она была неприятно удивлена.

В московском доме встретивший нас дядя Миша продолжал служить дворником во время Революции и Гражданской войны и насколько мог, содержал дом в порядке. Мои родители молча поглядели друг на друга.

Леонид сказал:

-Приспособитесь, как и мы.

Чем выше мы подымались по лестнице, тем громче звучали голоса. Взойдя на последнюю лестничную площадку, мы увидели перед распахнутыми дверьми всю семью. Родители моей мамы – мои бабушка и дедушка обняли меня, сестры нежно прижались друг к другу, гладили друг друга по волосам, проводили рукой по щекам, как будто стараясь убедиться, что это не сон и они видят воочию своих дорогих. Со мной случилось нечто неожиданное. Глядя на эти лица, я внезапно распознала их в глубине моей души, вспомнив даже маленького неулыбчивого мальчика, в синем с белым матросском костюмчике, который прижимался к Ольге. Когда я была поменьше, у меня тоже был такой костюмчик, только не с брюками, а с юбкой. Я отказывалась его надевать и говорила родителям, что не хочу быть моряком. Однако, мальчик в нем выглядел красиво. Он был светловолосым с большими светлыми немигающими глазами. Эти люди, ранее представлявшие для меня абстрактные фигуры, обрели кровь и плоть и превратились в реальные. Стены квартиры гудели от громких голосов, смеха, эмоциональных восклицаний и бесконечных вопросов, а подчас и всхлипываний. В те времена встречи родственников или друзей были особенно эмоциональными, потому что как писала русская поэтесса об этом времени, «Кто может знать при слове «расставание», какая нам разлука предстоит. Люди говорили: «Прощай» или «До свидания», а это могло быть расставанием навсегда. А когда они вновь виделись, встреча казалась чудом, как будто они возвратились из другого мира.

-Вадим, это твоя кузина Ленуша, — сказала Ольга, сестра моей мамы.

Мальчик продолжал смотреть на меня, и от его упорного взгляда мне делалось неловко. Мы оба не знали, чего от нас ожидали взрослые, как нам следовало себя вести, и потому продолжали молча смотреть друг на друга, в то время как родители, позабыв о нас, пустились в оживленную дискуссию.

Oльга заторопилась:

— Пойду накрывать на стол, — и попыталась уйти от Вадима, но мальчик как бы прилип к ее юбке и тоже отправился на кухню. Квартира была огромная, несколько комнат соединялись длинным и широким коридором, начинавшимся от входной двери и ведущим к кухне в самом его конце. Именно по нему двигались женщины, Ольга, моя мама и бабушка, неся в столовую тарелки, чашки и столовые приборы. Пока они накрывали на стол, Ольга задала маме вопрос об их крымском имении, но моя мама остановилась и, разведя руками, сказала:

-Оля, давай сядем за стол, и я все тебе расскажу. Главное ты уже знаешь — его нет. Мы все потеряли, и вы тоже. При новом правительстве никто не может сохранить частную собственность. К чему переживать? Потому я хочу спокойно сесть и все обсудить. Пока мы были в Феодосии, от нас ничего не требовали, и мы не получили никаких предписаний, потому мы поставили новые прочные замки, заперли двери и уехали.

Мой отец вмешался:

-Анна, ты им расскажи, как мы уехали.

-А что? — Взоры обратились к нему.

Он обвел сидящих за столом своими бархатными глазами и произнес, эмоционально подчеркивая слова:

-Уехали- звучит слишком мягко и красиво. Нет! Мы бежали, потому что стало слишком опасно оставаться. В воздухе повеяло убийством, бандитизмом и воровством. Боюсь, что наши имения для нас утеряны. Но скажите мне, какая для вас разница? Если вы приняли решение уехать?

Oльга продолжала накрывать стол на стол. Не прекращая своего занятия, она тихо сказала:

-Наверное, мне нужно радоваться, что я не увижу Крыма в его нынешнем состоянии. Но как мне поверить в то, что это навсегда, и что меня никогда больше не будет в Сердоликовой бухте!? Или на Феодосийском базаре?! — ее глаза наполнились слезами.

Mоя мама к ней подошла.

— Оля, это еще не конец света. Поверь мне, не конец. – Она ее обняла, и Ольга, замерев у нее на груди, притихла и успокоилась. Вот тут я почувствовала связь сестер и авторитет старшей сестры.

Встреча проходила в атмосфере эмоционального подъема, печаль, грусть сменялась радостью по поводу встречи, что все живы и все вместе, а потом при воспоминании о неминуемом отъезде Ольги и ее семьи за столом вновь воцарялась грусть. Родственники делились впечатлениями о том, как они прожили эти два года, о пережитых опасностях, не обходилось и без восклицаний вроде: «Анна как всегда прекрасна», или: «Дорогой Александр, ты похудел. Так дальше нельзя. Мне помнится, у тебя раньше был животик, а теперь остались кожа и кости. Даже лицо у тебя вытянулось».

Мой отец был весел, много смеялся и говорил:

-Дорогие дамы, следует винить московскую диету. Наверное, она не пошла мне на пользу.

Наконец моя тетя объявила:

-Прошу всех к столу. Завтрак подан. – Она указала на стол, заставленный кучей посуды, на которой было не так много еды.

Все столпились у стола, не зная, куда сесть, когда неожиданно раздался голос моей мамы:

-Оля! Как так? У вас нет прислуги?

Я понимаю, почему мама задала этот вопрос. Муж Ольги Леонид Шибаев был наследником крупного промышленника и сам владел несколькими заводами. Даже если эти предприятия были национализированы, они смогли сохранить какой -то капитал, который бы им позволил жить нормально.

-Леонид сконфуженно ответил:

-Дорогая Анна, вас давно не было. Сейчас в городе идет процесс освобождения пролетариата, и никто не имеет право нанять домашнюю прислугу. Мы обязаны все делать сами.

-Как же вы справляетесь? – спросила моя мама. – Что за оплошность мы совершили, не взяв с собой нашу Зою!

Oльга ответила:

-Мы с мамой управляемся. Держать дом в порядке не трудно. Проблема – достать продукты. Магазины пусты, а если мы хотим купить что- то на рынке, нужно рано выходить из дома, потому что чуть позже там ничего не остается. Либо крестьяне все продали, либо припрятали продукты до следующего дня. Все боятся нарядов красногвардейцев. У Леонида есть свои поставщики, но теперь это тоже становится ненадежным.

Завтрак был скромным, постным, как мы бы сказали. Черный хлеб, каша, жареная картошка, что- то еще и чай с сахаром.

Ольга нам гордо сообщила:

-У нас много сахару. Теперь это тоже редкость.

Во время завтрака говорили все разом, часто прерывая друг друга, добавляя свои комментарии или задавая неожиданные вопросы. Меня клонило в сон, больше всего я хотела улечься, вытянуться и заснуть. Но даже в моем полусонном состоянии я почувствовала перемену в настроении моих родителей. Слушая рассказы о буднях Петербургской жизни, у них вытягивались лица, и их оживление заметно пропадало.

-Напоминает московскую ситуацию, — говорил мой отец. – Уж очень напоминает.

Вот тут они и поняли, что поменяли один революционный город на другой.

-Успокойтесь, хочу вас обрадовать, — сказал Леонид. – Все не так безнадежно. Деньги пока что- то значат. – Он заметил страх и растерянность моих родителей и решил их подбодрить.

-У нас есть контакты, которые мы вам оставим. И не забывайте, что с деньгами можно решить многие проблемы. – Он решительно заверил. — Ни минуты не сомневаюсь, что вам тут будет лучше, чем в Москве.

Очевидно, его уверенный тон успокоил моих родителей, потому что возобновились воспоминания и разговор принял спокойный тон.

Мой дедушка, тот, который раньше был сельским врачом, вставил свое слово:

-Моя практика идет прекрасно. На сегодняшний день- подчеркиваю. Помимо моей работы в больнице, я принимаю пациентов на дому. Так что зарабатываю достаточно.

-Почему вы так осторожно говорите? – спросил мой отец. – Уже есть какие- то слухи, что вам запретят практиковать на дому?

Вместо ответа мой дедушка поднял руки к небу, как бы беря Бога в свидетели или вопрошая его ответить на сложный вопрос.

Mой отец понял уклончивый ответ дедушки и перешел на другую тему.

Голоса, слова, фразы постепенно сливались в монотонный гул, который меня усыплял, лишал мыслей и желаний. Все мои усилия были сосредоточены на том, чтобы не опустить голову в тарелку и не уснуть. В конце концов, мой отец обратил на меня внимание и поднялся:

-Я уложу Ленушу в постель. Выходя из комнаты, я заметила внимательный взгляд Вадима и ему улыбнулась.

Покидая столовую, мы прошли через другую комнату, в которой стоял блестящий черный рояль, больше чем тот, который был у нас в Москве. Над ним висел портрет девочки в голубой шляпе.

-Минуточку, — сказал мой отец, встал у портрета и долго на него смотрел.

-А теперь в кровать. — Мне его голос показался странным, и подняв голову, я увидела, что его глаза блестели, как будто он сдерживал слезы.

— Папа, что ты?

-Позже я тебе расскажу. Обещаю.

Когда вечером я появилась в гостиной, оказалось, что все были в сборе и слушали мою маму. Она только что вернулась из Мариинского театра, где все произошло, как она надеялась. Ее немедленно принял Федор Шаляпин и сразу предложил ей роль Синтры в новой постановке «Летучего Голландца».

-А у него какая партия? – спросил мой отец.

-Шаляпин не поет Вагнера, – с неудовольствием ответила мама и бросила на него сердитый взгляд.

Ей предложили хорошую зарплату и пообещали прикрепить к специальному распределительному центру, где можно было закупать продукты питания.

-Ну, что я вам говорил?!- гордо повторял Леонид и обводил всех торжествующим взором. Мы понимали, что он особенно счастлив, что хорошие новости помогут моим родителям забыть о неприятном первом впечатлении.

— Александр, а у тебя что слышно? – он посмотрел на моего отца, и я поняла, что пока спала, случилось многое.

— Не так удачно, как у Анны, – ответил мой отец. – Главного инженера не было на месте, а мне не хотелось разговаривать с подчиненными. Попробую завтра.

Очень скоро мой отец получил должность главного инженера турбинного цеха на Путиловском заводе. Этот завод был самым крупным в городе, выпускал разнообразное оборудование. За три года он поднялся до должности главного инженера завода и в этой должности проработал до начала Второй мировой войны. Я не знаю точно, сколько тысяч рабочих работали на этом заводе, возможно, 50 000 или больше. Завод занимал огромную территорию между железнодорожными путями на Петергоф и портом. Внутри этой территории на заводе была собственная железная дорога протяженностью в 50 км. Также при заводе были собственная церковь и специальные дома для рабочих.

-Конечно я бы мог остаться и подождать, — говорил отец в оправдание того, что не стал дожидаться начальника, – но мне так хотелось услышать, чего удалось добиться Анне. – Обещаю завтра не возвращаться без хороших новостей. Чтобы доставить вам удовольствие.

— Теперь, — Леонид повернулся ко мне. – Вопрос остается за Ленушей. Ей нужно найти школу.

-Тут неподалеку есть хорошая гимназия, — сказала Ольга. – Я могу ее завтра отвести туда и записать. Тогда Ленуша сможет закончить этот год.

Я подошла к отцу:

-Ты обещал. Расскажи о портрете той девочкиI — Мне не терпелось пойти в другую комнату и услышать историю портрета.

Он засмеялся.

-Ленуша, ну конечно я не забыл. Но думаю, что все хотели бы послушать историю портрета. Правильно? – он покосился на мою маму. – Ты согласна?

-Какой портрет? О чем ты говоришь?

Мой отец продолжал шутливым тоном:

-Как будто ты не знаешь?!

-А, тот самый. – протянула она спокойно. – Даже странно, куда бы я ни приехала, я нахожу мой портрет. Но этот особый. Еще бы, его написал сам Ренуар.

-Твой портрет? – я была поражена. – Там изображена девочка.

— Та девочка – это я. Немного старше, чем ты сейчас.

Я была растеряна. Как это может быть, что девочка в голубой шляпе – моя мама? Портрет в Москве соответствовал моей идее, какой была моя мама. Ту маму я знала. Но эта существо в странном пальтишке и смешной шляпе, напоминавшей большой голубой шар, была незнакомкой, чужим существом. Что у нее может быть общего с моей мамой?

Oльга воскликнула:

-Александр, если будешь рассказывать, то, пожалуйста, расскажи всем. Хотя мы знаем историю, мы с радостью вновь ее услышим. Мы уедем и больше не увидим портрета.

Мой отец посмотрел на моих дедушку и бабушку:

-Вообще, это ваша история. Прошу вас, расскажите вашей внучке.

— О нет, Александр, ты рассказывай.

В возрасте 12 лет мою маму рисовал Огюст Ренуар, известный французский живописец. Когда ее родители посетили Париж и прогуливались по Елисейским Полям, к ним совершенно неожиданно бросился немолодой элегантный мужчина и незамедлительно представился «Огюст Ренуар, живописец». Не отводя глаз от моей мамы, он протянул свою визитную карточку, где были напечатаны его имя и адрес. Он был уже знаменитым, и моя бабушка слышала его имя. В результате такой случайной встречи моя мама провела несколько дней в мастерской художника, где он написал портрет «Девочка в голубой шляпе».

Все это происходило весной, и 12- летняя Анна была одета в светло серое пальто, по цвету напоминавшее жемчуг, и голубую шляпу с большими полями. Когда они прощались, художник настаивал, чтобы девочка обязательно пришла к нему в этом же наряде. Он рассказал, что ему захотелось сделать портрет Анны с первой секунды, как только он ее заметил на Елисейских Полях. Возвращаясь домой из Франции, родители моей мамы везли с собой портрет. Много лет он украшал петербургскую квартиру, а потом был перевезен в Москву. Мы не знаем, где он находится в настоящее время, но в 1930е годы, когда я навещала семью моего отца в Москве, портрет висел в их квартире.

Можно подумать, что этот случай был уникальным или что родители моей мамы были чрезвычайно богаты. Но правда отнюдь не в этом. В то время русские аристократы, купцы и обеспеченные люди ездили в европейские страны и возвращались с приобретенными там произведениями искусства, традиционными или модернистскими, мода на которые начала устанавливаться. Конечно при большевиках любые произведения искусства могли быть экспроприированы, но, к счастью, никто не обращал внимания на висевший на стене портрет девочки, и никто не интересовался именем художника. В наше время имя Ренуара очень известно, и современники не могут поверить, что кто-то в Москве владел портретом его кисти и ежедневно мог любоваться этим портретом.

-Как жаль, что он умер! — воскликнула Ольга. –Иначе мы могли бы его навестить и спросить: »Вы помните 12 летнюю девочку в голубой шляпе, которую вы встретили на Елисейских Полях? Теперь она знаменитая певица, солистка Мариинского театра».

-Уверен, что он позабыл Анну. Только представьте, сколько портретов Ренуар написал в своей жизни! – сказал Леонид.

— Что ты такое говоришь? – мой отец гневно взглянул на Леонида. — Кто может забыть Анну?

Сидевшие за столом обменялись улыбками. Любовь отца к жене была общеизвестна.

Смутившись и желая скрыть замешательство, он поднялся:

-Мне бы хотелось снова взглянуть на портрет.

Отец стоял напротив портрета и долго на него смотрел, затем повернулся к жене и молча ее обнял. В его глазах были слезы. Почему? — я спрашивала себя. Но, возможно, он бы и сам не смог объяснить их причину. Я предполагаю, что для него этот портрет был последним признаком нормальной жизни, и мой отец силился его запомнить и пронести эту память через трудные годы, которые, как он догадывался, ожидали нас всех.

Почувствовав настроение мужа, моя мама сказала:

-Давайте помечтаем. Скоро мы все очутимся в Париже. И пойдем гулять на Елисейские Поля. Я обязательно должна показать вам дом, где у Ренуара была мастерская. — Она помолчала.

-А теперь Ольга, скажи мне, когда вы уезжаете?

-Если бы мы знали, -вздохнула Ольга. – Паспорта уже получены, но это не все. Нам предстоит собрать кучу документов, расписки, что мы не оставляем никаких обязательств и долгов. Подозреваю, что на эту канитель уйдет месяц. Когда я вам написала, мне верилось, что мы уедем через десять дней.

На следующий день я пошла в школу. Если раньше мама была центром моего мира, то теперь меня начали интересовать другие вещи. В течение многих лет моя бабушка служила учительницей, и мои родители сочли, что на ее мнение о гимназии, расположенной на соседней улице, можно было положиться.

Директриса школы ввела меня в класс после начала урока. Как только я вошла и увидела учительницу, мне она сразу понравилась. Она была молодая, приятной наружности, с густыми темными волосами и большими темными глазами. Но больше всего меня привлек ее голос, мелодичный, певучий. Когда она начинала говорить, казалось, что ее голос стремился петь, а его заставляли говорить. Слушая, как моя мама пела вокализы, я поняла, насколько в человеке важен голос. У Галины Александровны был такой привлекательный голос, что иногда, наслаждаясь его звуком, я упускала смысл объяснений. Кроме того, она никогда не сердилась, была терпеливой, не повышала голос и часто улыбалась. Согласно старой педагогической системе, опробованной в дореволюционных гимназиях, в первых четырех начальных классах одна учительница вела все предметы. Мы проводили с Галиной Александровной несколько часов в день, и она нас обучала чтению, арифметике, чистописанию, правописанию и рисованию. Увидев меня, она сразу догадалась, что мне было неловко оказаться в классе перед ученицами и увидеть устремленные на меня любопытные глаза, и проявила ко мне особое внимание.

Прервав объяснения, Галина Александровна указала мне на свободную парту.

Через несколько минут заметив, что я успокоилась, она спросила:

-Люся, ты умеешь читать? (Мое имя, согласно метрикам, было Люся, хотя в семье меня все звали Ленуша).

Я могла читать, но плохо.

-Попробуй, — и она указала мне на отрывок из сказки Афанасьева «Золотая гора» в учебнике для чтения.

-Ты хорошо читаешь, –сказала учительница, хотя я читала без выражения и делала ошибки. Очевидно, похвала была предназначена для того, чтобы помочь мне справиться с замешательством.

После этого Галина Александровна раскрыла книгу и начала нам читать. Книга называлась «Нелло и Патраш», и история, описанная в книге, была одним из главных впечатлений первого года моего обучения в этой гимназии.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

МЕЛЬНИЦА, ФОТОГРАФИИ

Это была история о мальчике Нелло и собаке Патраше. Много позже во Франции я разыскала саму книгу «Собака из Фландрии», но теперь печальное повествование уже не произвело на меня того впечатления, какое оно оказало в детстве.

Нелло и Патраш жили во Фландрии в ХIХ веке и занимались развозкой молока. Нелло был очень беден, и часто у него не было денег на еду. История заканчивается смертью мальчика и Патраша в Рождественскую ночь в Антверпенском соборе.

«Собор, ярко освещенный многочисленными свечами, после окончания службы опустел, и теперь уже никто не мог их выгнать на улицу. Нелло подошел к картине Рубенса «Снятие с креста» и долго на нее смотрел. Патраш пристроился рядом и покорно ждал. «Если бы у меня была возможность учиться,- думал Нелло, — я бы тоже мог так рисовать». Он опустился на каменный пол и закрыл глаза. Засыпая, он видел, как Христос спускается с креста и протягивает ему руку. Утром местный кюре нашел два застывших трупа, на лице мальчика можно было заметить следы мимолетней улыбки, его руки обнимали шею Патраша. Кюре похоронил их вместе в общей могиле. А тем временем Академия художеств объявила результаты конкурса, и Жюри разыскивало молодого художника для вручения ему премии. Его рисунок углем, копия шедевра Рубенса «Снятие с креста» был признан лучшим. Художник не появился».

Прозвенел звонок, означавший окончание урока, но никто не двинулся с места. Мы все, положив головы на парты, рыдали во весь голос.

Вот потому я никогда не забуду этот роман, написанный в конце XIX века писательницей Луизой Раме. Это была одна из многих книг, с которыми я познакомилась благодаря нашей учительнице. Отступая от указаний, она нам читала классические детские книги, которые пользовались популярностью до Революции.

Не пыталась ли она дать нам понять, что в другие времена люди тоже бедствовали и что наша жизнь не такая уж плохая? Или это были ее любимые книги, на которых она воспитывалась? Или с помощью этих книг она старалась отгородиться от тяжелой действительности? Поговорить мне с ней не пришлось. Я слышала, что она умерла в Ленинграде от голода во время блокады зимой 1942 года.

Незадолго до окончания учебного года директриса школы пригласила фотографа и предложила всем классам сфотографироваться вместе с учителями. Таким образом, у меня дома появилась большая фотография нашего класса, где мы все сидим двумя полукругами, улыбающаяся Галина Александровна в центре. К этому дню меня одели в коричневую форму с черным передником, волосы заплели в две косички, скрепленные белым бантом. Вместо урока мы столпились у дверей классной комнаты, ожидая своей очереди войти в класс для индивидуальной фотографии. Неожиданно ко мне подошла наша учительница и сказала:

-Люся, я бы хотела, чтобы ты сфотографировалась с Ниной, если конечно, ты не возражаешь. Пусть останется на память ваша фотография вдвоем.-

Нина была дочкой Галины Александровны, и по школьным правилам дети учителей не имели права учиться в классах своих родителей.

Когда мы вошли в класс, фотограф нас долго усаживал, заставлял поднимать или поворачивать голову, потом направлял свет. Его тело было скрыто за большим черным фотоаппаратом, укрепленным на штативе. Но все это тянулось довольно долго, и наши улыбки превратились в напряженные гримасы. Он высунулся из- за своего аппарата и проворчал скрипучим голосом:

-Что вы улыбаетесь, как будто лимон съели? Ну, откройте рот, шире, еще шире. Вот так!

Фотографии были нам розданы через неделю. Они вышли изумительными. Я получила не только свою собственную, с которой на меня смотрело веселое нежное личико, а также ту, на которой я была снята с дочкой Галины Александровны, обе в коричневых формах, с косичками, только у нее темными, а у меня светлыми. Почему я запомнила этот эпизод? Да, наверное, потому, что это были мои первые фотографии в жизни. Где все это? Сгинуло, как и остальное.

Проходило время, и наша жизнь налаживалась, приобретая некий порядок и устойчивость. Начать с того, что папа, поступив на работу на Путиловский завод, уходил рано утром и возвращался поздно. Прекратились наши поздние трапезы, когда мы все собирались за столом, мужчины увлеченно рассуждали о политической ситуации и вели непрекращающиеся споры о том, кто поступает правильно, Ольга и ее семья, делавшие все возможное, чтобы поскорее уехать, или мои родители, которые решили остаться и надеяться на лучшее.

Путиловский завод находился в другом районе города, и до него можно было добраться на трамвае, который проходил недалеко от нашего квартала, но не думаю, что мой отец когда- либо садился на этот трамвай. Весь его облик в элегантном пальто, с красивым, тонко отточенным лицом, на котором выделялись темные усики, представлял бы собой странное зрелище среди обычных пассажиров, рабочих в замасленной одежде или крестьян с мешками, ведрами, сетками, из которых торчали мыслимые и немыслимые предметы. Когда я видела эти трамваи, настолько набитые пассажирами, что в сплошной темной людской массе не оставалось никаких просветов, я понимала, почему он даже не пытался войти в трамвай. На остановках скапливались большие толпы ожидавших, и я часто слышала ругань, а иногда видела потасовки. Как он добирался до завода, не представляю. Скорее всего, пешком. Конечно были экипажи, по городу циркулировали редкие машины, но это нам было не по карману.

Для карьеры моей мамы переезд в Петербург, или как его теперь называли, Петроград, был удачным шагом. Она не только много выступала в Мариинском театре, где ее сделали первой солисткой, но иногда и в другом оперном театре- Михайловском, в репертуаре которого были современные произведения русских и западных композиторов, например Бэллы Бартока и Стравинского. В отличие от многих своих коллег моя мама любила современную музыку. Она также выступала с сольными концертами, исполняя русские романсы или немецкие lieder. Эти концерты проходили каждые несколько недель в Филармоническом обществе и в Народном доме.

Тем временем Ольга, моя тетя, наконец получила недостающие документы, таким образом окончательно обрывая связи с русской фазой своей жизни. Мы все устали жить в неизвестности, и даже моя мама примирилась, что ее сестра уезжает. Как-то она вернулась домой очень грустная и сказала моей бабушке: «Скоро все уедут. Выступать будет не с кем.»

-Что ты такое говоришь, Анна? — моя бабушка обеспокоилась.

— Сегодня Федор сообщил, что собирается уезжать во Францию. Клялся, что только на шесть месяцев. Уж не знаю, что и думать. Может статься, что он вообще больше не появится в России.

Меня эта новость глубоко расстроила. Неужели, я думала, больше не увижу его в нашем доме, не услышу его голоса?

Моя мама продолжала, почему-то понизив голос.

-Слышала я также, что Игорь Баланчивадзе, наш талантливый молодой солист тоже подумывает об отъезде. Вчера Александр мне рассказал, что у них на заводе циркулируют слухи, что скоро запретят заграничные поездки вообще, даже по семейным причинам или на лечение.

-И что тогда? Сидеть тут на цепи как мыши в мышеловке?!- воскликнула моя бабушка. — Она перекрестилась. – Анна, не обращай внимания на пустую болтовню. Они настолько абсурдны, что не поддаются объяснению.

Но я заметила, что на ее лице появилось обеспокоенное выражение, она окинула комнату встревоженным взглядом, как будто пытаясь найти что- то утешающее в нашем уютном мире, служившем нам надежной гаванью от внешних невзгод. Я сидела на диване, поджав ноги, и внимала каждому слову.

-Анна, нужно надеяться, что этот кошмар скоро кончится, а ты вместо этого Бог знает, что говоришь.

-А если так будет всегда? — спросила моя мама, – или хуже?

— Хуже невозможно,- сказала бабушка с наигранной уверенностью, потом увидела мои внимательные глаза и улыбнулась, как бы пытаясь меня подбодрить. — Подумай сама, мы все работаем, а денег не хватает даже на то, чтобы прокормиться.

-Говоря о еде, ты знаешь, что Александр задумал? — моя мама снова понизила голос.

-Что? — мы обе смотрели на нее.

И тут я услышала историю о мельнице, которая так взволновала мою маму, что она не могла молчать и, невзирая на мое присутствие, рассказала все бабушке. Я почти не помню эпизодов, когда мама теряла контроль над чувствами или лишалась своей привычной сдержанности; она никогда не повышала голоса, не делала резких жестов, не совершала необдуманных поступков и постоянно мне напоминала, что необходимо управлять эмоциями и даже мыслями.

Верно, мы ели мало и плохо, но на столе всегда была еда, хотя конечно для мужчин ее было явно недостаточно. Но это никак нельзя назвать голодом. Настоящий голод я испытала зимой 1942 года во время блокады. А тут, можно сказать, была генеральная репетиция того, что нас ожидало впереди. Не могу понять, как Бог не послал нам никакого предостережения. Не дал никакого знака. Почему он нас оставил умирать, когда у нас была возможность избежать этого кошмара? Ведь мы могли уехать с Ольгой и Леонидом во Францию. Знай мы хоть малую толику будущих испытаний, разве мы бы остались в России?

Коллеги моего отца предложили ему сконструировать в цеху паровую мельницу и по ночам молоть зерно, которое им собирались подвозить крестьяне со своих хозяйств. Эта тайная операция была опасной и чревата для всех участников серьезными наказаниями, как для самих фермеров, так и для их заводских сообщников. Крестьяне утаили рожь и пшеницу от большевистских продотрядов, которые ездили по деревням и изымали так называемые излишки. Даже мой отец не знал всех звеньев цепи, отвечая только за свой узкий отрезок пути переработки зерна в муку, и он ни разу не увидел самих крестьян. От него требовалось только обеспечить бесперебойную работу мельницы три ночи в неделю.

-Если дело пойдет, у нас будет еда, и тебе не придется ходить по барахолкам и продавать вещи, –добавила моя мама, имея в виду новое занятие бабушки, которая теперь все время тратила на добывание еды, а так как деньги стремительно обесценивались, продавцы взамен продуктов требовали что то существенное, таким образом она не столько продавала, сколько обменивала вещи. На прошлой неделе бабушка вернулась домой с куском мяса, за который отдала прекрасный меховой жакет. Мне было жаль маму, чья чернобурая лиса, краса и гордость гардероба, исчезла из гардероба, но увидев, как осветились лица отца и Леонида, когда они сели за стол и перед ними поставили настоящий мясной суп, я поняла, что бабушка была права.

Итак, работа на мельнице наладилась, и очень скоро мы заметили улучшение в нашем рационе.

Трижды в неделю крестьяне доставляли по ночам зерно, и в эти ночи отец возвращался домой на рассвете. Мы жили в постоянном страхе, что рано или поздно власти обнаружат, что творится на заводе. Но больше всего мы боялись, что кто- нибудь выдаст всю операцию и моего отца арестуют. В первые дни мама очень волновалась и постоянно мне напоминала, чтобы я держала язык за зубами.

Мой отец получал свою долю мукой, пшеничной или ржаной. Теперь у нас в рационе появился белый хлеб в дополнение к обычному темному. Моя бабушка, освободившись от походов на рынок, занялась изучением кулинарных книг и находила различные рецепты по изготовлению блюд из пшеничной и ржаной муки, среди которых главными были блины и блинчики различного вида.

Моя мама ни на минуту не забывала об опасности, которой подвергался ее муж, и никогда не ложилась спать, пока он не возвращался домой. Но никто не может постоянно жить в страхе и напряжении, и наконец она успокоилась и перестала напоминать мне, чтобы я ничего никому не говорила. В это время у меня случились свои неприятности с полицией, и я поняла без маминых напоминаний, насколько ненадежно было наше казавшееся устойчивым положение.

По легкомыслию, думая, что внизу никого нет, я вылила воду из цветочной вазы на улицу в тот самый момент, когда там проходил милиционер. Капли воды попали на его форму. Он остановился, поднял голову и заметил меня. Погрозив мне пальцем, он стряхнул воду со своего мундира и направился к входной двери. Я моментально закрыла окно и спряталась в своей комнате. Менее чем через минуту раздался звонок в дверь, и я услышала восклицания бабушки:

-Какая вода? Что за проступок? Кто?

В этот момент я вышла из комнаты и увидела того самого человека. Он был очень зол, выражение его лица было свирепым, и он говорил повышенным тоном. Но даже в детстве я была не робкого десятка и никогда не уклонялась от ответственности аз свои поступки.

Заметив, что моя бабушка не двигалась с места, не понимая, о чем шла речь, я сказала:

-Извините. Я вылила воду случайно.

Вот тут он начал кричать:

-Тебя нужно арестовать. Чем скорее, тем лучше. Кажется, ты не понимаешь серьезности того, что ты сделала. Да знаешь ли ты, кто я такой? Если бы ты знала, ты бы испугалась до смерти, потому что я могу прямо сейчас отвести тебя в тюрьму.

Он посмотрел на мою бабушку, чье лицо передавало паническое состояние ее души. Оно внезапно залилось краской, которая медленно сошла, уступив место смертельной бледности. Она поднесла руки к подбородку как бы желая заглушить крик, готовый вырваться из ее рта, и я заметила, что они тряслись.

Очевидно, такое неприкрытое выражение страха удовлетворило милиционера, и он нашел его достойной наградой за оскорбление. Наступила пауза. Моя бабушка попыталась что- то сказать, но ее голос дрожал. Тогда она схватила полотенце и начала вытирать китель милиционера, молча, с суровым лицом следившего за ее усилиями. Моя бабушка выпрямилась:

-Позвольте вам предложить чаю, — произнесла она медленно и запинаясь.

Ничего не отвечая, он повернулся ко мне:

-Еще один подобный эпизод, и ты окажешься в тюрьме. Поняла?

Я кивнула головой, делая все, чтобы он не заметил моего страха. «Только бы он ушел», думала я. «Только бы он не потащил меня за собой». Моя бабушка наконец обрела голос:

-Никогда больше это не повторится. Я вам обещаю. Теперь внучка будет под моим наблюдением день и ночь. Как я вам благодарна за ваше предупреждение.

После того как дверь закрылась, бабушка опустилась в кресло:

-Что ты наделала!? Он мог счесть это оскорблением власти и всех нас упрятать в тюрьму, даже тебя. Неужели ты не понимаешь, как осторожно надо сейчас жить!? Мы все ходим по веревочке.

Она плакала, а я стояла перед ней, не зная, как мне ее утешить:

-Бабушка, дорогая, обещаю, никогда больше. Я сама не понимаю, что на меня нашло.

Как будто лишившись сил, моя бабушка с трудом подняла свое грузное тело со стула, убрала чашку, приготовленную для милиционера, и, не поворачиваясь ко мне, сказала:

-Прошу тебя, ни слова родителям. У них и без того хватает проблем.

Ее слова меня испугали.

-Ты имеешь в виду мельницу?

Она молча кивнула головой.

-Твоя мама не спит по ночам с тех пор, как это началось. Что если они поймают Александра?

Теперь уже плакала я, но тихо, не желая показать бабушке, как я была испугана.

— Александр сделает все ради жены, но без него она не может быть счастлива. Когда я пыталась его отговорить от этого предприятия, он посмеялся над моими предостережениями и сказал, что мне повсюду мерещатся опасности.

Внезапно мы услышали шаги на лестнице, они остановились около нашей двери. Кто- то стоял там, позади. Потом зазвонил дверной звонок.

Мы перестали плакать и не сводили глаз с входной двери. Моя бабушка направилась в коридор, и я услышала ее властный голос:

-Кто там?

-Это я, Ольга.

Бабушка открыла дверь и проследовала за Ольгой, которая пронеслась по коридору в сторону кухни, не умолкая ни на минуту.

– -Как хорошо, что вы оказались дома. Я так и надеялась, когда обнаружила, что забыла ключи. А возвращаться назад было поздно. – Ольга говорила быстро и запыхалась.

Положив сумку на стол, стоявший в центре кухни, она начала ее в спешке опустошать. Следя, как быстро росла кипа бумаг, Ольга извлекала из этой груды один или другой листок, внимательно его просматривала, и снова бросала в кучу. Время от времени я замечала торжествующую ухмылку, которая появлялась на ее губах и тут же сменялась сосредоточенным выражением лица. Вместо обычной аккуратной прически, при которой ее длинные белокурые волосы были уложены в красивый узел на затылке, я видела выбившиеся пряди, крепко сжатые губы и нахмуренный лоб. Время от времени она подносила руку к волосам, машинально стараясь вернуть былой порядок, но тут же забывала.

После того, как сумка была опорожнена, оставив стол покрытым белыми и синими листками, она успокоилась и взглянула на нас, как бы впервые нас заметив.

-Извините. Как вы?

Ее внимательные глаза отметили что -то странное в наших лицах, потому что она продолжила:

-У вас такие длинные и печальные лица, как будто вы возвратились с похорон. Что тут произошло?

Бросив на меня взгляд, бабушка ответила:

— Ничего не произошло. Мы только что кончили пить чай. Что это за бумаги?

-Все закончено. Завтра я покупаю билеты. Взгляните на этой документ. Довольно любопытный. – Она протянула бабушке две бумаги. – Тут приводится список вещей, которые нам разрешают брать с собой.

Лицо Ольги выказало странную смесь возбуждения, триумфа и вины.

Она села в кресло, вытянула ноги и закрыла глаза.

-Наконец все сделано. Как бы я хотела заснуть и проснуться в Париже.

— Ольга, я ничего не понимаю. Что это за список? – Бабушка подняла глаза. – Тут написано: два костюма, три платья, две пары обуви для каждого выезжающего, три мужских рубашки? А остальное?

Пока бабушка ожидала объяснений, я взяла бумаги и прочитала продолжение. Шло перечисление детских вещей, одежды, обуви, игрушек.

Открыв глаза, Ольга пробормотала:

-Это все, что мы имеем право взять с собой. Остальное остается тут. – Ее глаза сияли. – Хотите знать, что я чувствую? Пусть они идут в черту. Завтра я покупаю билеты на ближайшую дату, и мы уезжаем. Остаются вещи, рояль, картины, мебель, квартира, но не я. Я победила, и это главное. Представляю себе, как счастлив будет Леонид, когда вечером я ему сообщу, что все формальности позади.

Даже я знала, что эмиграция был ее идеей, и что Леонид не стремился уехать. Но в их семье не его голос был решающим.

Бабушка снова взяла в руки список, просмотрела его и осторожно положила обратно, как будто он таил некую опасность.

-Ольга, я рада за тебя, если это именно то, чего ты добивалась. Значит ты согласна оставить позади мебель, антиквариат, не говоря уже о нас? Честно говоря, я никогда не думала, что мы доживем до подобного момента.

Ольга поднялась и начала расхаживать по кухне:

-Вы можете уехать с нами. И я надеюсь, что Анна когда нибудь это сделает. Как и вы с отцом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ОТЪЕЗД ОЛЬГИ

Они уезжали с Варшавского вокзала.

Накануне отъезда все собрались в столовой. Настроение за столом было удрученное. Сестры сидели рядом, держась за руки, а моя бабушка напротив, не сводя с Ольги глаз, как будто старалась запомнить на всю жизнь черты лица своей младшей дочери. Она предчувствовала, что они больше не свидятся. Сцепленные руки бабушки подрагивали, но лицо оставалось сосредоточенным и сдержанным. Мужчины, включая Вадима, сидели молча. Я еще не знала, какие изменения в мою жизнь принесет отъезд Ольги. Мне было неспокойно, с отъездом Ольги и ее семьи я лишалась единственного товарища по играм. За исключением школьных подруг в моем окружении детей не было, и потому Вадим был важен. Мы привыкли друг к другу, между нами завязалась если не дружба, то приятельские отношения, и мы часто вместе противостояли натиску взрослых, защищая свои интересы. Мне хотелось знать, что чувствовал Вадим в этот последний вечер, но он молчал.

Перед ужином он подошел ко мне и предложил мне свои игрушки и книжки. Также он попросил меня ему писать и пообещал, что как только научится писать, пришлет мне письмо и просил меня ему ответить.

Моя тетя после возбуждения последних дней была в подавленном настроении; ее бледное лицо с заплаканными глазами отражало неуверенность в будущем, к которому она так стремилась. И теперь было заметно, что она силилась сдержать слезы. Моя мама как всегда выглядела спокойной и уверенной в себе, но судя по тому, как нежно она обнимала Ольгу, я знала, что она переживала, предчувствуя вечную разлуку со своей любимой сестрой.

Неожиданно Ольга поднялась и попросила внимания, готовясь произнести речь.

Думаю, ее переполняло чувство вины, и она искала либо оправдания себе, либо тех, на кого можно было свалить вину.

-Что вы тут сидите? Почему мы не можем уехать все вместе? Одной семьей? Я знаю весь процесс. Вам будет гораздо легче. Уверяю вас, вы быстро получите необходимые документы и окажитесь в Париже. – Она замолчала, ожидая реакции.

Моя мама молчала, украдкой взглядывая на своих родителей.

-Это хорошая, достойная идея, но ..- начал мой дедушка, скорее обращаясь к самому себе. – Он остановился, как будто его душили слезы, достал носовой платок из верхнего кармана своего пиджака и вытер слезы, и затем докончил:

-Я вам скажу, мы достаточно в своей жизни путешествовали, и я думаю, что наша земная жизнь закончится именно тут, в этом городе, а о небесной жизни я ничего не могу вам сказать. На меня обрушилось проклятие — я должен смотреть, как распадается моя семья, как разваливаются семейные связи, как заканчивается дружба, казавшаяся самой стойкой на свете, как умирает привязанность. Ранее за этим столом, когда собиралась наша семья, мы не могли найти достаточно стульев для всех, наша столовая казалась слишком тесной, а теперь?

Он махнул рукой и закрыл глаза.

Все сидели, избегая встретиться с ним глазами, потому что на его лице было написано такое отчаяние, что было трудно вынести.

Дедушка открыл глаза и медленно развел руки, как бы обнимая овальный обеденный стол, за которым даже сейчас в сложенном виде могли поместиться двенадцать человек, а в раздвинутом виде он мог вместить 20 обедающих. Он всех нас обнял своим широким жестом, потом медленно сложил руки и хлопнул в ладоши:

-У всех есть выбор. Даже сегодня. И я предпочитаю остаться здесь. Дорогая Ольга, в Париже прошу тебя, поднимись на мост имени Александра Третьего и передай Сене мою любовь и добрые пожелания.

Никто не отваживался заговорить. Я понимала, что вскоре эта ситуация коснется меня тоже. Из всей большой семьи оставались мы пятеро в Петербурге и папины родственники в Москве. Остальные уехали, умерли, исчезли из поля зрения. Санкт Петербург, Москва, Крым, Украина- я была повсюду желанной гостьей. Большая хлебосольная семья попала в круговорот истории и распалась.

В центре стола стояли две одинаковые фотографии. За несколько дней до отъезда моя мама и Ольга отправились в фотоателье, на Невском, бывшее ателье Нарбута и сделали два одинаковых портрета. Моя мама была выше своей сестры, и фотограф усадил ее в кресло, а Ольга стояла рядом, немного наклонившись к ней. Обе были одеты в темные бархатные платья, в ушах сверкали бриллиантовые серьги, их шеи украшали жемчужные ожерелья. Красивые лица были серьезными, головы мамы и Ольги подымались на длинных элегантных шеях как головки весенних тюльпанов. У мамы были корона из кос, а у Ольги волосы были забраны на затылок, открывая нежное лицо.

Тетя забрала свою фотографию во Францию, где я снова ее увидела спустя многие годы, а мамина пропала во время наших переездов. Но пока бабушка была жива, она хранила ее в своей комнате, как и другие фотографии. Они стояли на темном комоде, вставленные в резные металлические рамки. Я любила, облокотившись на блестящую поверхность, их рассматривать. Если долго вглядываться, то лица на картинках оживали, на губах появлялись улыбки, глаза смягчались, и мне представлялось, что они мне рассказывали разные истории.

Иногда я с ними разговаривала, хотя многих никогда не встречала, а знала только по рассказам. Если бабушка заставала меня за этим занятием, она улыбалась, подходила поближе и объясняла, кем ей приходились эти люди. Я знала, что ей это доставляло удовольствие, и в моей последующей жизни я часто вспоминала ту комнату и комод, заставленный дагерротипами. Сосредоточившись, можно было поверить, что они рядом, что мы вместе, и я не одна. Реальность моего одинокого детства уходила. Ведь за исключением тех месяцев, которые я прожила в одной квартире с Вадимом, вокруг меня не было детей. Благодаря этой фотографии я привыкла видеть моих родственников как альбомные дагерротипы.

Мрачное молчание разбил Леонид:

— Прошу внимания, – мой дядя оглядел стол и похлопал в ладоши. — За эти месяцы вы устроились в Петербурге, у вас есть работа, у Ленуши — школа. Благодаря энергии Александра вы не голодаете. Если будет трудно, мы вам разрешаем продавать нашу мебель.

-Как же так? – возразила моя мама. – Мы постараемся переправить ваши вещи, куда вы скажете. Вам тоже на первых порах придется трудно.

— Уж точно. — Леонид произнес легкомысленным тоном, не соответствующим ситуации и содержанию разговора. – Бог даст, устроимся, и надеюсь вас пристроить, когда вы согласитесь приехать. Хотя бы в гости.

-Я уже не верю, что когда-нибудь увижу Париж, а мечтать мне никто не запретит, — бабушка взглянула на мужа:

— Мы вместе будем мечтать, правда? — Я заметила, что ее глаза были грустные прегрустные, и руки по- прежнему крепко сцеплены, как будто она старалась удержать под контролем свои эмоции и не позволять себе расслабиться.

-Думайте, что хотите, но после той бойни, что устроили европейцы, после этой ужасной войны я не хочу видеть ни Парижа, ни Лондона, и особенно не хочу видеть Германию.- Мой отец поднялся из за стола и сделал несколько шагов по комнате.

-И это говоришь ты,- воскликнула Ольга, — ты, который обожал Мюнхен!? Потому ты так легко оставил всю немецкую мебель в Москве?

-Я его уговорила взять с собой хоть главное, — сказала моя мама.- Глупо дурачиться. Это наш свадебный подарок от его отца, мы не можем оскорблять его память.

Продолжение следует

С —  все авторские права защищены

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *