Разделенная жизнь

 Писатель и журналист Лариса Докторова никогда не сидит сложа руки. Она всегда в работе. И это очень отрадно для её читателей-почитателей. Сегодня она предлагает нам главы из нового романа «Разделенная жизнь». Это история еще одной семьи, которую разделила трагическая эпоха ХХ века. Конечно это про нас, про русских.

Вступление

Начало моей жизни похоже на сказку. Не может быть у ребенка лучшего детства, чем было у меня. Как в волшебной феерии, над моей колыбелью склонились три феи и произнесли свои заклинания. Федор Шаляпин пообещал, что я буду знаменитой певицей, Александра Данилова – что я буду танцевать как она, а профессор фортепиано в московской консерватории Голубовская — что я стану известной пианисткой. Ничего из обещанного судьба мне не дала. Роль злобной феи Карабас в моей жизни сыграла эпоха.

Я родилась в 1913 году в Москве, сейчас мне 86 лет, и я живу в Париже. Моя квартира расположена неподалеку от Елисейских Полей, от сердца Парижа и театра, в котором выступала моя мама. Ее образ парит над городом, который она так любила. Я знаю, что ее призрак здесь, она следует за мной, пытаясь мне что-то сказать. Она не спускает с меня глаз. Если я напишу воспоминания, возможно, ее душа успокоится. Пусть Боже поможет освободить ее душу от страданий.

Я расскажу маме, что ее желания осуществились. Наши девочки, наши внучки живы и здоровы. Младшая Марина стала балериной, старшая Инга всегда со мной. Можно считать наши странствия оконченными. Бесконечная многокилометровая дорога, нескончаемое бегство завершилось. Но без ее настойчивости и мужества никто бы из нас не выжил.

Я пишу в память о моей маме, о ее незабываемой, редкой личности. Я хочу ей сказать, что мы вместе выиграли раунд с судьбой за право вести нормальную жизнь.

Судьба дала моей маме красоту, талант, обеспеченность, счастливую семейную жизнь, любимого мужа. Но природа любит устойчивость, и чтобы уравновесить эти дары, судьба послала ей страдания выше нормальных человеческих сил. Ее дочь была арестована и приговорена к смертной казни, ее муж скончался под кулаками бандитов перед началом войны, потом пришли блокада и голод. Эвакуация из осажденного Ленинграда по льду Ладожского озера («Дорога жизни») не положила конца испытаниям. Годы жизни в немецкой оккупации и немецкие трудовые лагеря сменились нищетой в послевоенном Париже. В отчаянии в 1948 году мама вернулась на родину, где ей грозила ссылка на Урал или новые лагеря, уже советские. Мужество и твердость удержали маму на свободе. Она смогла остаться в Ленинграде и вести нормальную жизнь, которая закончилась внезапной смертью на улице города. Мама так и не увидела снова Парижа.

Мы были неразлучны первые 35 лет моей жизни до 1948 года, когда я проводила маму в Россию. Она дожила до разоблачения культа Сталина и ужасов советских концентрационных лагерей. Она дожила до нашего свидания, первого и единственного, когда я смогла приехать в Россию в 1958 году.

Елена Кернер

Париж, 1998

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МАМА И ДЕТСТВО

В голове возникают самые ранние воспоминания: звуки рояля, потом чей — то смех, меня целуют. Я оказываюсь в постели, надо мной склоняются улыбающиеся добрые лица. Мое имя произносится разными голосами: Ленуша, Ленушенька, Леночка. Первое выученное мною слово было мое имя — Ленуша. Мягкая курчавая борода отца щекочет, когда он меня целует перед тем, как покинуть детскую. Я не часто вижу его у своей постели. И не потому, что он много разъезжал или поздно приходил домой. Нет, мой отец был человеком сдержанным и редко выказывал свои чувства.

Потом свет выключается, и углы моей комнаты прячутся в темноте. Вместо нескольких лиц, склонившихся надо мною, я вижу одно единственное – моей мамы. Мама была для меня олицетворением музыки, она была мелодией, она была моей колыбельной песней, и она имела самые длинные косы, когда- либо виденные мною в жизни.

Я была единственным ребенком. Вечера, когда мама оставалась дома, а не выступала в театре, были редки. Вот потому такие вечера остались в памяти. Мама вошла в мою комнату, поправила одеяло и тихонько запела. Я засыпала посреди колыбельной, обхватив руками ее золотые косы. Теперь я понимаю, что у нее было чувство вины за свои частые отлучки и, стараясь компенсировать отсутствие, она меня баловала, выказывая неизмеримую любовь ко мне во время каникул. Я верила, что, если я держу маму за косы, она никогда не сможет убежать и останется со мною всю ночь. Но когда утром я просыпалась, мамы не было, а мои руки обнимали тряпичную куклу.

Появлялась моя няня, я одевалась и готовилась к нашей ежедневной прогулке — походу на местный рынок. Так начинался день.

Я выросла в городе Феодосии, который находится на восточном побережье Крыма. Эта часть Тавриды, как называли Крым древние греки, была засушливым и спаленным солнцем краем. Горные массивы поросли корявыми соснами и кизиловыми лесами, которые ближе к вершинам переходили в колючий кустарник. Каменистые гряды чередами спускались к морю и внезапно обрывались, оставляя узкую полосу покрытого галькой побережья. Восточный Крым сильно разнится от Южного Крымского побережья, где находятся Ливадия и Ялта. В то время Ялта была популярным курортом и местом, куда съезжался российский артистический мир, художники, писатели, музыканты. В Ливадии в двух километрах от Ялты находился царский дворец, и вокруг него появились многочисленные имения русой аристократии.

Если на Южном берегу в курортных городах изобиловали виноградники, и фруктовые сады подымались вверх по склонам, встречаясь с дубовыми лесами, то отличительной чертой Феодосии были античные руины. Две с половиной тысячи лет назад греческие колонисты основали город Теодозия. В самом городе от этих времен остались несколько одиноких колонн и каменные фундаменты. Да еще цепочка древних курганов, полукругом протянувшихся вдоль сухих равнин на периферии города.

По дороге на рынок мы проходили мимо старой площади, в центре которой был выложен мозаичный узор. На огороженной низкой металлической решеткой мозаике были изображены фигуры в окружении цветов акации. Когда шел дождь, крошечные кусочки смальты начинали блестеть, омытые дождевыми каплями. Фигуры на полу оживали, и вечером, когда отец рассказывал мне истории о приключениях греческих богов и героев, я их воображала такими, какими они были изображены на мозаике.

Летом мы обычно жили в Феодосии в нашем имении. Как я помню, погода всегда была сухой и солнечной, с редкими дождями. Проходя ежедневно мимо мозаики, я отмечала ее тусклую поверхность и сонный вид фигур, в которых не было ничего от той неистовой натуры, которой их наделил мой отец. Одна мозаика изображала Медузу Горгону с искусно заплетенными черными косами, которые превратились в живых змей. Трагическая физиономия Медузы с открытым в крике ртом покоилась на элегантной удлиненной шее. Обычно я останавливалась и, опираясь на металлическую решетку, всматривалась в ее отчаянные глаза. Другая мозаика была иной, представляя веселого Бахуса, подносящего к губам гроздь винограда.

Благодаря рассказам моего отца, его интерпретации мифов Древней Греции и моим ежедневным встречам с далеким прошлым я выросла с убеждением, что Геракл, Прометей, Язон и Медея действительно существовали и что они, возможно, жили в нашем городе.

В какой — то мере мои детские убеждения были правильными. Феодосийская греческая община в действительности произошла от мореплавателей с острова Самос, которые впервые тут оказались в десятом веке до нашей эры в поисках золотого руна. Феодосия в начале ХХ века была многонациональным торговым центром. Внушительные дома греческих и армянских купцов со стеклянными террасами глядели на море. Однако, они отступали от моря на несколько сот метров, позволяя таким образом построить на береговой полосе складские помещения. Рельсы железной дороги пробегали между ними и бухтой. Конечно красота побережья и пляжа страдала, но эта планировка давала удобный подход к складам. Такая планировка была еще одним доказательством, что в нашем городе транспорт и торговля имели наиважнейшее значение.

Неподалеку от центра города был построен огромный дом, в котором главное место занимала мастерская художника. Дом принадлежал известному мастеру морских пейзажей Айвазяну. Он был членом Петербургской Академии Искусств. Вдоль всего периметра дома, выходящего кона море, проходила широкая деревянная терраса, где, по рассказам моей матери, художник проводил часы, изучая море во всем разнообразии цвета и состояния. Стены мастерской были увешаны огромными полотнами, на которых художник изобразил морские бури и кораблекрушения, тонущие парусники и одинокие лодки в огромных волнах. Но в моей памяти не сохранились подобные шторма. Когда я смотрела с его террасы на бледно голубое море, представлявшее картину лучезарного покоя, протянувшегося вплоть до горизонта, я спрашивала себя, где он мог увидеть эту мрачную неуправляемую стихию, эти бушующие волны, которые заполняли его полотна.

Среди греческих купцов в Феодосии было много меценатов, которые организовывали у себя дома музыкальные вечера, на которых выступала моя мама. Потом мы в свою очередь приглашали их к нам домой. Мне казалось, что все знали друг друга. Те же самые люди встречались в Москве и в Санкт Петербурге в зимние месяцы.

Феодосия в те годы была необычным местом, котлом, в котором перемешивались разные культуры и национальности. Помимо греков, в городе жили татары, армяне, русские и украинцы. В подобном многонациональном месте мы вовсе не были экзотическими птицами. Русских сюда привлекли специальной программой Министерства образования, по которой университетским профессорам и чиновникам предоставляли земельные участки на выгодных условиях. Появление железной дороги увеличило приток северян на эти благодатные берега.

Феодосийский залив мог гордиться песчаными пляжами, что было редкостью в Крыму, известному скалистыми берегами, узкими, покрытыми галькой, прибрежными полосками, и опасными бухтами, особенно в Восточной части. Популярность Крыма быстро росла, а с нею расширялась сеть отелей и пансионатов. Но, как и раньше, с наступлением осени жизнь в Феодосии затихала, когда дачники возвращались к себе на север, и в городе оставалось только местное население.

Мои вспоминания об этих днях немного смутны, перепутаны. После наших многих перемещений, вольных и невольных, внезапных отъездов у меня не осталось ни сувениров, ни фотографий от тех лет, никаких доказательств моего чудесного детства. Но в моих глазах на холмах, посреди виноградников и розовых садов, которые культивировали татары, раскинулась Феодосия. И весь ансамбль казался подвешенным над бирюзовым морем. Вот что осталось в моей памяти. Да еще хрустальная музыка фонтанов.

С тех пор в моем сознании звук воды ассоциируется с татарами. Возле их домов существовали колодцы, питавшие фонтаны, встроенные в стены домов. Некоторые сооружения были скромными, другие — изысканными, украшенными керамическими плитами и орнаментом. По вертикальной поверхности керамической плиты мраморные чаши располагались таким образом, что, когда одна капля переполняет сосуд, вода из него выливается в нижнюю чашу. Мелодичный звук журчащей воды никогда не прекращается. Кстати, обычно эти чаши выполнялись в форме раковин, а иногда даже использовались настоящие морские раковины. В жаркие дни татарские дети разносили воду на спине в бочонках по улицам города и продавали ее стаканами.

Татары тут жили со времен великого переселения народов, случившегося в ХIII веке при Чингиз Хане. Кочевые племена осели в Крыму и, освободившись от Золотой Орды в 1443 году, основали Крымское ханство. В конце ХVIII века Крым вошел в состав Российской империи.

Их скромные дома, сооруженные из кирпича самана, образовывали извилистые улочки на окраинах города и, взбираясь по холмам, уходили в степи.

Я помню, как по утрам раздавались гортанные голоса татарских торговцев, ходивших по улицам и предлагавшим молоко, овечий сыр, фрукты. Некоторые из них работали у нас в саду. Когда мне случалось пробегать мимо, они улыбались, показывая белые зубы, ослепительно сверкавшие на темных загорелых лицах. Головы у них были покрыты тюбетейками, островерхими шапочками с вышитым тканым узором.

У семьи моего отца было в Крыму имение. Тетя моей матери тоже владела летней резиденцией в Крыму. И мои родители, когда им обоим было по 19 лет, тут познакомились. Спустя год они поженились. И хотя их постоянным домом была Москва, каждый год они устремлялись в любимый Крым на летние месяцы.

В те времена семьи были большими, в нашей семье были дяди, тети, кузены, которые часто нас навещали, иногда оставаясь на целое лето. Жизнь казалась стабильной и хорошо организованной. Я росла в окружении моей многочисленной родни, друзей родителей и музыки. Взрослые часто пересказывали истории о своих поездках за границу, они обсуждали планы путешествий по Европе. В доме постоянно звучала музыка, к нам заезжали знакомые мамы, импрессарио или ее аккомпаниаторы, и они обсуждали планы осенних концертов. Моя мама только начинала оперную карьеру и прислушивалась к рекомендациям, как нужно завоевывать репутацию. В начале осени мы обычно возвращались в Москву, хотя я не помню самих поездок в поезде туда и обратно, за исключением самой последней, которую мы предприняли в декабре 1920 года. Но те дни были еще скрыты в тумане, и никто бы из нас не поверил, если бы ему предсказали, что пройдет несколько лет и они, обезумившие, будут метаться по стране в поисках безопасного места. А кольцо вокруг них сужалось и сужалось. Но тот момент еще не наступил.

Как — то в летние месяцы мои родители познакомились с профессором археологии из Московского университета. Николай Сысоев занимался в Крыму раскопками древних поселений и курганов. Первоначальной целью его работы была научная детальная регистрация греческих артефактов, но увлеченность вела его в неизвестные области и даже вглубь полуострова. На крымской земле волны пришельцев сменяли друг друга, оставляя наслоение культурных слоев. Неожиданно Николай Сысоев увлекся степными народами и сосредоточил свои изыскания вокруг города Чуфут Кале, находящегося рядом с Бахчисараем, столицей бывшего татарского ханства. Когда он у нас появлялся, тотчас же разговоры сводились к археологии и его находкам. Ученый рассказывал о длинных улицах, каменных фундаментах, выложенных мрамором площадях, глубоких колеях, оставленных в мраморных мостовых много веков назад. Эти борозды, проделанные колесами древних телег и колесниц, возбудили мое воображение. Я живо дополнила его рассказы другими картинами: мраморный торс стоял над обрывистой пропастью, повернувшись в сторону равнины, колонна пыталась дотянуться до портика, которого больше нет, мозаичный пол вроде тех, которые еще встречаются в Феодосии как доказательство реальности прошлой жизни.

Однажды Николай зашел к нам, возбужденный и радостный, и сообщил моим родителям, что он организовывает посещение древнегреческого храма Афродиты недалеко от Феодосии. Хотя он был обнаружен несколько назад, туда никто не мог войти, так как храм был затоплен. Теперь наконец они откачали воду, и мы будем среди первых посетителей храма. «Мы?» Воскликнула я. Родители посмотрели на меня и улыбнулись.

Поездка заняла целый день. Впервые мне разрешили отправиться на такую длинную экскурсию вместе со взрослыми. Я обещала не плакать, не ныть, не жаловаться, понимая, что если я не сдержу слово, никогда больше меня не будут брать в такие путешествия. Также я обещала ничего не просить, быть терпеливой и слушаться няню.

Мы ехали в двух экипажах, которые тащили лошади по пыльной дороге, проложенной по степи, направляясь к предгорьям. Вокруг голубели холмы, на горизонте переходящие в горы — Главную гряду с Карадагским массивом. В этот ранний час воздух был насыщен ароматом трав и цветов, росших по обеим сторонам дороги. Красные маки, ромашки, колокольчики заполонили все свободное пространство, выставляя роскошные сочетания красного, белого, голубого. Цветы только что раскрыли свои чаши, впитывая аромат солнца. Через несколько часов сморенные зноем они увянут, закроют свои чашечки, стараясь спасти их от режущих лучей солнца. Вокруг нас низко и стремительно парили ласточки. В один миг они были всего в нескольких метрах над нашими голосами, и вдруг одним едва уловимым движением крыльев они взмывали вверх навстречу прохладному и неподвижному воздуху. Я устроилась на коленях моей няни, вытянула ноги и лениво следила за их полетом. Даже сейчас в моей памяти сохранились эти черные как грифель силуэты, похожие на римскую цифру пять, которые ныряли и взмывали над нашей коляской в высокое безоблачное небо.

Хотя эта поездка случилась 70 лет назад, она запомнилась мне лучше, чем недавние события из моей жизни. Предполагаю, что так произошло потому, что это было счастье, и мой детский мозг это понял и сберег, чтобы позже в трудные моменты я бы могла к таким моментам вернуться и как Титан набраться от них сил и мужества, чтобы жить дальше.

Выехав из города, мы проезжали через татарские поселения, стоявшие посреди виноградников и абрикосовых садов. Дома выходили во внутренние дворики, которые несли прохладу, а наружные стены были глухими, без окон. На обед мы остановились в одном из них, и владелец продал нам провизию. Наш пикник был накрыт в саду под старым грушевым деревом. За изгородью, защищавшей сад от животных, на склонах паслись овцы и козы, которые забрались так высоко по холмам, что мой глаз едва мог их отличить от серых валунов. Особенно овцы, которые едва передвигались по сухой траве.

Обед состоял из холодного козьего молока, больших хлебных лепешек и фруктов. Был конец июня, и уже созрела черешня. Деревья вокруг нас были усыпаны крупными желтыми и красными ягодами. Созрели самые ранние яблоки, белый налив. Мы сидели за столом, и на нем стояли вазы с черешней, абрикосами, яблоками. Яблоки были такие сочные, что как только прокусишь кожуру, из них брызгал сок.

Я, как и обещала, ни на шаг не отходила от няни. Закончив есть, я терпеливо ожидала, пока взрослые закончат свои блюда. Из-за кустов выглядывали татарские дети, не осмеливаясь пригласить меня с ними играть. Они смотрели на меня, улыбались и делали всякие знаки, но я была застенчива и не знала, как мне реагировать на их приглашения. После обеда мы снова разместились по коляскам и продолжили путешествие. В нашей группе было десять человек. Помимо родителей, моей няни и меня, к нам присоединились сестра моего отца с мужем, двое их сыновей — подростков, и папины друзья, один Николай- инициатор этой поездки, а другой- московский художник, невысокого роста, бородатый. Он учился сценографии, собираясь ставить оперные спектакли, и мой отец предложил ему провести лето у нас в Крыму.

После яркого солнца, прозрачного послеполуденного жара, жужжания мух и пчел, стрекота зеленых и серых кузнечиков, скачущих по придорожной полыни и ковылю, сверкания быстрокрылых стрекоз, садящихся на лошадей, очевидно, привлеченных их разгоряченным потом, неожиданно и страшно было вступить в темный мир. Я никак не ожидала такого внезапного исчезновения солнца и наступления кромешной темноты. В храме было душно. Я ухватила няню за руку и не отпускала. Взрослые принесли с собой свечи, они мерцали, трепетали, дрожали и отбрасывали тусклый свет на стены. Когда солдаты раскопали храм и смогли пробраться внутрь, они увидели, что он был затоплен до полутораметровой высоты, и что росписи ниже этой отметки были утрачены навсегда, а выше – фрески сохранились. Как объяснил наш проводник, они не могут проделать даже маленького отверстия в стенах или в потолке, так как тотчас же фрески потеряют цвет. Разглядывая внутреннее пространство конического сооружения, взрослые ахали от восторга и возбуждения, но я была разочарована, каким маленьким оказался храм.

После стольких разговоров, споров и долгих приготовлений к путешествию я ожидала увидеть что- то величественное. Чередование ярких и темных пятен на стенах мне напомнило о море, как будто мы вздымаемся на волну и снова погружаемся в темную пучину, как будто море, по которому мы плыли, было разделено прожекторами на две вселенные. Меня привлекли цветочные орнаменты на стенах. Тут краски были яркие, живые и разнообразные. Наш художник достал свой альбом, мольберт и принялся за копирование орнамента. Я подошла поближе, чтобы посмотреть, как он рисует. Он поднял голову и улыбнулся.

-Вот тебе бумага и карандаш. Попробуй нарисовать эту сцену. — Он указала на богиню, стоявшую на пьедестале в окружении цветов и зеленых веток, и снова обратился к своей работе. Я не хотела ему говорить, что не умею рисовать, что никогда не пробовала, но он уже забыл обо мне. Напевая мелодию и время от времени что-то бормоча, он полностью углубился в работу. Мой папа склонился ко мне и увидел, что я держала в руках лист бумаги и не знала, что с ним делать. Как передать эту фигуру, чтобы ее можно было узнать? И как поместить ее, такую огромную, на маленький лист? Папа быстро разметал мой лист бумаги на квадраты, провел несколько прямых линий, вертикальных и горизонтальных, создал силуэт богини, потом добавил зеленый и оранжевый цвет для цветочной гирлянды, и рисунок был завершен. Мое участие заключалось в том, что я держала карандаши и стиральную резинку. Уже дома мы с папой поместили «нашу» картину в рамку и повесили на стену в гостиной феодосийского дома. Мои родители не упускали случая поведать знакомым, что это «леночкина картина».

Когда мы покинули Крым, рисунок остался на стене. Все мы думали, что уезжаем ненадолго и скоро вернемся. Оказалось, что это был отъезд на всю жизнь. Отсутствие длиной в жизнь. Все эти годы я знала, что могу нарисовать крымскую фигуру богини с закрытыми глазами, но никогда этого не делала. Она живет во мне как еще один эпизод из сказочного детства.

Назад наша экспедиция возвращалась поздно, и мы все задремали. Я лежала с закрытыми глазами, поместив голову на колени няни. Она гладила мои волосы, и пока наши экипажи пересекали степь под ясным ночным, усыпанным звездами небом, я дремала. Меня разбудили громкие восклицания.

Наша коляска свернула на более широкую дорогу, ведущую к Феодосии, и начала спускаться в сторону моря и города. Луна сияла ярко, освещая каждую травинку и каждый камень. Затем дорога повернула, и перед нами открылась бухта. Вместо темной степи мы оказались в волшебном мире. Море тоже было ярко освещено серебристым неземным сиянием. Резкие тени лодок в гавани, светящиеся нити крошечных огоньков, повторявших извилистую плавную линию набережной, и исходившее из-за холмов лунное свечение создавали колдовскую картину. К тому моменту, когда мы въехали в город, лунный свет лишился своей серебряной яркости и побледнел, как будто в воздухе разлился туман. Раскинутые вокруг города холмы вытянулись и приблизились, как бы беря город в окружение. Их удлиненные силуэты пересекли гавань и погрузили город в море.

Взрослые принялись активно обсуждать только что увиденный храм, фрески, саму конструкцию сооружения. Они пытались предположить, кем могли быть строители храма Афродиты. В точности никто не знал, был ли он посвящен Вернере. Просто под таким названием он остался у меня в памяти, потому что наш друг архитектор несколько дней подряд всех убеждал, что фигура на пьедестале должна быть Афродитой, и никем другим. Родители начали рассуждать, стоит ли собирать средства на восстановление этого храма, так как было даже неизвестно, было ли строение с конусной крышей храмом. Также нужно было проводить кропотливую работу в поисках доказательств, что храм был построен в пятом веке до нашей эры, и что строителями были греческие колонисты. Я старалась следовать за беседой, но из всего непоследовательного разговора могла запомнить только отдельные слова Скифия, Босфорское царство, Афродита Скифская. Про себя я решила, что подожду папиных рассказов, в которых он все мне все разъяснит.

Таковы были счастливые годы моего детства, они были наполнены родительской любовью, заботой и привязанностью моих тети и дяди и других родственников. Хотя бытует мнение, что мы склонны приукрашивать прошлое, создавая радужные картинки из ранних лет, я не могу согласиться. В моей душе живет убежденность, что мое детство было именно таким, как я его помню и каким я его описала. И каким моя память донесла его до старости.

В одно прохладное утро в декабре 1920 года мы погрузили наш багаж в коляску и покинули дом, фруктовые сады, покрытые сухой травой и отмеченные пунктиром татарских домов холмы. Сидя на наших чемоданах, я украдкой посмотрела на сумрачные лица родителей. Их молчание отозвалось страхом неизвестности, и тревога наполнила мое сердце. Я обернулась назад. За нами оставались скопления домов, склады, колея железной дороги и бледное, трепещущее серо-перламутровыми переливами море. Утренний свет очеркивал линию бухты, над которой небо уходило в размытую голубизну. Все было спокойно и тихо.

Мои родители верили, что, покидая Крым и возвращаясь в Москву, они поступали правильно. С началом революции они жили в полной неопределенности, пытаясь выбрать место, где можно было бы найти укрытие от опасности, насилия и голода. И каждый раз, когда им казалось, что такое место найдено, новые опасности и страх гнали их дальше и дальше.

Первым таким прибежищем стала Украина, где семья моего отца владела имением. Но кровавые столкновения между разными отрядами и группировками, принимавшими участие в быстро распространявшейся гражданской войне, заставили нас отступить в Крым. На первый взгляд Крым выглядел островком спокойствия. На короткое время мои родители поверили, что в их жизни все наладилось, и они могли продолжали жить как прежде. Но в ноябре 1920 года Белая Гвардия была разбита Красной Армией, перешедшей в Крым через Перекопский перешеек. Оставшиеся в живых белогвардейские офицеры, ведомые генералом Врангелем, на пароходах покинули Крым в направлении Константинополя, а после держали курс на полуостров Галиполи. Гражданская война закончилась. Большевики одержали победу и взяли под контроль всю Российскую империю.

Когда я снова оказалась в Крыму в 1930е годы, спустя 15 лет после окончания войны и победы большевистской революции, я увидела землю, лишенную жизни, благополучия и надежды. Она казалась мертвой пустыней. Я была так разочарована, что, уехав, поклялась никогда больше туда не возвращаться. А ведь это была квинтэссенция самых счастливых лет моей жизни. Однако, я не забыла Крым. И по временам, в тяжелые моменты жизни, когда отчаяние подступает к горлу и грозить меня задушить, мне достаточно зачерпнуть чайной ложкой спасающую жизнь амброзию, и те самые воспоминания возрождают мой дух, возвращают энергию и снова представляют жизнь с самой привлекательной стороны.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКВУ

В то раннее утро впервые в жизни я увидела моих родителей испуганными и поняла, что могут случиться такие ситуации, когда они окажутся беспомощными. Мне стало страшно. Особенно озабоченным выглядел мой отец. Как я догадалась позже, он чувствовал за нас ответственность и пытался казаться перед нами сильным и всемогущим, даже понимая, что обстоятельства были сильнее него. Я видела его руки, крепко ухватившие портфель, покоившийся на его коленях, строгий профиль и сжатые губы, потом переводила глаза на маму, которая сидела, откинувшись на спинку, и разглядывала дальние горы. Вопреки своим привычкам, отец иногда порывисто меня обнимал, как будто старался почерпнуть у меня силы, но я не решалась заглянуть ему в глаза или задавать вопросы. Своим детским чутьем я понимала, что ему не хочется говорить. Наш татарин Сахнут понукал лошадей, иногда лениво покрикивая, но и без его поощрения они бежали резво и легко.

Когда мы подъехали к железнодорожному вокзалу в Феодосии, родители направились за билетами, а я осталась с Сахнутом.

-Плохо, что вы уезжаете. Очень плохо, — Сахнут повернулся ко мне, не сходя с облучка. – Не буду ничего говорить, но боюсь, что ваши родители слишком торопятся. Наше отношение такое — наблюдай и жди. У крестьян нет времени ходить на митинги и демонстрации. Что тогда будет со скотиной? С землей? Вы из последних, кто решился на отъезд, и мое сердце болит, когда я вижу, как пустеет Феодосия. Остается надеяться на Аллаха, чтобы эта смута утихла. Родителей ваших я заверил, что за домом и за виноградником мы присмотрим. Так что пусть не беспокоятся.

Привокзальная площадь представляла собой невообразимую картину, состояние полного хаоса и отсутствие всякого порядка создавали скопления народа; снующие, странно одетые люди торопились в разные стороны, таща тяжелые мешки. Все кричали, толкались, женщины в ватниках, наброшенных на темные длинные юбки, вели упиравшихся ревущих детей, чьи пронзительные голоса усиливали обстановку общей неразберихи. Я сидела на повозке, не осмеливаясь спуститься, и желала, чтобы поскорее вернулись родители. Тем временем Сахнут начал снимать наши чемоданы.

Накануне вечером отец заставил меня выучить наизусть наш московский адрес и адреса его родственников. Вначале я упиралась, думая, к чему все это, и даже не пыталась сделать никаких усилий, но заметив умоляющие глаза отца, я зазубрила названия улиц и номера домов.

-Запомни, если ты окажешься одна, немедленно отправляйся к ним, а после уже с ними поезжай в нашу квартиру. Ни в коем случае не ходи туда одна. Я тебе это говорю на всякий случай, по всей вероятности, мы вернемся в нашу квартиру вместе, но ты должна быть готова ко всему.

Вечером я не особенно обратила внимание на его предупреждение, но теперь, увидев полное отсутствие порядка, испугалась. «Неужели нам придется продираться через эту толпу? Мимо этих людей? В ужасающей толчее? Где мой папа?» И тут я заметила, что мои родители были совсем близко, выделяясь элегантными пальто на фоне ватников и тулупов. Сахнут стоял около наших чемоданов, которые желтыми кожаными боками тоже разительно отличались от мешков и кошелок.

Родители подходили к нам в сопровождении знакомых, четы Сикориных, мужа и жены, которые покупали билеты на другой день. Наш поезд отправлялся через несколько часов, и Сикорины решили скоротать время вместе с нами. Я уловила отрывки разговора, которые мне показались странными:

-Почему вы не уплыли на пароходе? Ведь была возможность добраться до Константинополя.

Даже я знала, что мы не можем доплыть до Москвы на пароходе. Причем тут Константинополь, если мы живем в Москве? Говорилось все это шепотом.

Мой отец отвечал, что они настроены ехать в Москву. Там их дом. Мама упомянула, что надеется вернуться в театр, что она знает, что театры работают.

-И мне пора идти в школу, — вставила я.

Наступило молчание, как будто собеседники растерялись и не знали, как реагировать на мои слова.

-Вернемся домой, ты обязательно пойдешь в школу, — ответил мой отец. И чуть позже добавил:

-Как раньше.

Очевидно, он произнес это для своего успокоения, чтобы заверить себя, что у нас еще будет возможность жить как раньше. Его голос звучал успокоительно, но глаза были беспокойными, будто он сам себе не верил.

Настало время прощаться с Сахнутом. За эти минуты его лицо поменялось, приняв озабоченное и пасмурное выражение. Он сделался понурым, и мне показалось, что из него выпустили энергию и он вот-вот заплачет. Татарин снял тюбетейку, склонился и поцеловал руку моей маме, его глаза наполнилось слезами. Он резко отвернулся, вытер их рукавом, потом поцеловал мне руку. Перед тем, как отъехать, он повторил моим родителям:

-Бог даст, еще свидимся. А за домом мы присмотрим. — Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и дернул вожжи.

С помощью носильщика мы нашли места в вагоне. Когда дверь в купе отворилась, я увидела, что на одной полке сидели три человека. Вторая была пустая. Очевидно, мои родители знали об условиях путешествия, потому что не выказав удивления, разместили чемоданы и заняли свободную полку, посадив меня в середину. Впервые мы ехали в подобных условиях. С тех пор, как я себя помнила, мы путешествовали в спальных вагонах в отдельном купе. Когда-то этот вагон тоже был спальным, а тут напротив нас сидело трое незнакомцев, двое мужчин и женщина. Заметив нас, они перестали есть и молча нам кивнули. Время от времени дверь в купе отворялась, заглядывали посторонние в поисках свободного места и разочарованно шли далее. Именно в эти моменты я чувствовала, как напрягалась моя мама и по ее телу пробегала дрожь.

Поезд тронулся, но двигался медленно и часто останавливался, даже не на станциях, а просто на путях, посреди полей. Едет, пыхтит, потом вдруг замедляет ход и встает. Из окна я видела, как пассажиры выскакивали из вагонов, надеясь что-то купить, но на полустанках никого не было. Потом паровоз давал гудки, и все спешили снова запрыгнуть в вагоны. Мне захотелось спать, но заснуть было трудно, так как по коридору сновали люди, с шумом отворяя двери и также шумно их захлопывая. Мой отец заглядывал в окошко, называя нам станции, мимо которых мы проезжали. Крым остался позади, и мы ехали по Юго- Востоку Украины. Поток пассажиров в поисках незанятых мест прекратился, и я задремала. Внезапно я пробудилась от громких возгласов, где-то стреляли, потом заскрежетали тормоза, поезд дернулся и встал. Мои родители заслонили меня с двух сторон, и я оказалась за их спинами. Мама накинула на меня свое пальто, укрыв меня от всех, и прошептала:

-Не бойся. Сиди тихо и не шевелись.

Я слышала, как по коридору тащили что-то тяжелое металлическое, потом раздались громкие крики, кричало сразу несколько человек, и дверь нашего купе распахнулась. Выглянув из-под маминого пальто, я увидела вооруженного человека с патронными лентами, который окинул нас всех взглядом и вошел. Несколько других оставались в коридоре. Хотя у них всех были одинаковые темно зеленые формы, патронташи, сапоги, их головы украшали шапки разных форм и цветов, у одного меховая, у другого — суконная, у третьего — остроконечная. Двое были совсем молодыми, но их грубые красные лица, с длинными свисающими усами, не казались мне приятными. Что меня поразило — их кольца. Руки каждого украшали кольца с большими сверкающими камнями, одетые поверх кожаных рукавиц. Мы все чего-то ждали.

По шуму голосов, приближавшемуся к нашему купе, я поняла, кто- то еще подходит. Появилась молодая женщина и по тому, как все расступились, давая ей дорогу, я поняла, что она самая главная.

-Всем выходить! — Слова приказа были произнесены громким грубым голосом.

Наша попутчица, сидевшая напротив, воскликнула:

-А наши вещи?

-Останутся здесь. Выходите.

Никто не двинулся с места, и я услышала, как она крикнула:

-Чего вы ждете? Сказано – выходить… иначе – и она указала на свой револьвер.

Женщина была высокая, красивая, темноволосая, с ярко накрашенными губами. Ее военный мундир был обтянут ремнями, брюки забраны в блестящие сапоги. Когда она ходила размашистым шагом, за ее спиной оставалось эхо металлического бряцания от шпор.

Мы стояли на перроне около вагона, рядом сгрудились в тесную кучку наши попутчики. Недалеко от них толкались другие пассажиры. Среди женщин и мужчин я заметила несколько детей, таких же испуганных, как и я. Они не плакали, только молча цеплялись за материнские юбки. Нервное напряжение передавалось от одной группы к другой, люди старались приподняться, чтобы разглядеть, что происходит, поворачивались в разные стороны, определяя, откуда может прийти опасность. Некоторые нагибались, выискивая возможность пробраться между колесами и скрыться. Но куда? Состав выглядел бесконечным, и мы слышали шаги и голоса с другой стороны поезда.

По сосредоточенному лицу моей мамы было невозможно определить, что она чувствует. Она так поглядывала на толпу, как будто оказалась тут случайно, а не была одним из тех пассажиров, которого под дулом револьвера заставили выйти из вагона и превратили в невольного участника происходящего. Позже много раз я замечала эту особенность ее характера. Она была способна, если ее что-то не устраивало, отстраниться от реальности и уйти в свой мир. Но она обладала способностью также быстро вернуться назад. Безусловно, во время наших вынужденных странствий эта ее способность сыграла важную роль. Ее инстинкт самосохранения помог нам не делать опрометчивых шагов и не один раз спасал нас на краю пропасти. Но в тот момент кажущееся безразличным лицо моей матери привело меня в смятение и растерянность.

Мы наблюдали, как женщина со своим конвоем не спеша удалялась. Внезапно от ее группы отделился один солдат и подбежал к двум, стоявшим обособленно пассажирам. Он поднял руку и занесенной шашкой снес голову одному из них. Я не сразу поняла, что произошло, мои глаза все видели, но мой мозг не мог ухватить смысла случившегося. Мама резко повернула меня лицом к себе, закрыла мне глаза ладонью и сказала:

-Молчи. Но я была настолько испугана, что не могла ни плакать, ни кричать. Перед тем как мамина ладонь заслонила от меня мир, уголком глаза я увидела жуткую незабываемую картину. Человек без головы прошел два шага, перед тем как рухнуть на землю в луже крови.

Женщина и ее конвой продолжали совершать обход, двигаясь вдоль вагонов, не обращая внимания на тот ужас, с которым пассажиры спешили перед ними расступиться, пытаясь превратиться в букашек или врасти в землю. Некоторые присели на корточки, прислонившись к колесам вагонов, полагая, что они могут слиться с ними и останутся незаметными. Я слышала крики, вопли, но не решалась открыть глаза. Мама гладила меня по волосам, и, если я приоткрывала один глаз, она снова быстро заслоняла от меня мир. Я слышала ее бормотание:

-Вот так, умница. Стой тихо.

-Что это?

До меня долетел обеспокоенный голос отца, и я открыла глаза. В нашу сторону двигалась толпа пассажиров, подталкиваемых солдатами со штыками. Люди оборачивались, подымали руки, угрожая кулаками, но все-таки не могли противодействовать грубой силе вооруженных солдат.

Наша соседка по купе ответила:

— Они выгнали пассажиров из первого вагона.

-Почему?

-Там устанавливают пулеметы.

Успокаивающая рука мамы замерла на моих волосах, она спросила:

-Кто эти люди? Их форма мне кажется странной. Это не красноармейцы и не белогвардейцы.

-Это армия Махно, — ответила женщина, предварительно оглянувшись, чтобы быть уверенной, что ее никто не подслушивает. – О них всякие слухи ходят. Следующая станция Мелитополь, и территория между ней и Екатеринославлем находится под их контролем.

— Только не это!

Мой отец дернулся, оглянулся с затравленным видом, как будто хотел найти место, куда можно было бы скрыться, и прошептал:

— Это бандиты!

Мы наблюдали, как выгнанные из первого вагона пассажиры сгрудились недалеко от нас, на узкой песчаной полосе, идущей вдоль путей, рядом с ними заняли место солдаты.

Моя мама повернула к себе отца и произнесла:

-Стой спокойно, немного наклонись. Вот так. — И она натянула ему низко на брови темно серую фетровую шляпу, высоко подняла воротник пальто и два раза обернула шарф вокруг его шеи, так что все лицо, кроме глаз, было скрыто.

Отец был очень бледен.

-Раве ты не слышала, что они делают с евреями? Они объявили войну богачам и евреям. Мне нужно убежать. Как мне убежать?

Мы снова услышали гул голосов, крики, которые как прибой приближались к тому месту, где мы находились. Суматоха началась около головного вагона и быстро добиралась до нас. Окруженный солдатами, следовавшими довольно быстрым шагом, шел человек, одетый в темно зеленую форму, на голове у него была высокая серая папаха, благодаря которой он казался выше своего среднего роста. Пока он приближался, я могла его разглядеть. С правильными крупными чертами лица, которые в совокупности создавали впечатление скульптурного портрета, его можно было назвать красивым. На поясе у него висела сабля, а грудь перекрещивали блестящие ремни с патронами. Судя по почтительному поведению солдат, я догадалась, что это их командир.

Мои родители перешептывались, но как они не старались говорить тихо, я уловила некоторые фразы.

-Махно поклялся убить всех евреев. Он захватывает все новые районы и становится сильнее благодаря поддержке крестьян. Боже, не дай мне с ним встретиться.

Едва мой отец закончил фразу, как командир в высокой серой папахе остановился напротив нас и внимательно посмотрел на моего отца.

Даже после бессонной ночи, проведенной в поезде, в результате чего их одежда потеряла свой первозданный вид, а черты усталых лиц заострились, мои родители привлекали к себе внимание, выделяясь в толпе неуловимым духом принадлежности к иному классу.

Человек рассматривал моего отца, пробегая глазами по фетровой шляпе, узкому темно синему драповому пальто, черным кожаным туфлям. Солдаты стояли за его спиной и тоже нас разглядывали. Мой отец пошевелился и крепко сжал мне руку. Это было так неожиданно, что я вскрикнула.

-Имя!

Мой отец молчал.

Махно (как мы догадались, это был он) повторил вопрос, и солдаты начали нас окружать.

-Имя!

Двое солдат из конвоя Махно встали по обе стороны моего отца. Его рука разжалась.

-Александр Кернер, сын Моисея Кернера, это мои жена и дочь. — Отец говорил как обычно, не торопясь, его голос был мягким и спокойным, что представляло резкий контраст с голосом стоявшего напротив человека.

Отец снял шляпу, размотал шарф и опустил воротник пальто, открыв всем лицо. Судя по его чертам и смуглой коже моего отца можно было принять за южанина, итальянца или еврея, но никак не за северянина. В любых обстоятельствах, вне зависимости от того, как он был одет и как он себя чувствовал, он был красив. Темные каштановые волосы гармонировали с широко расставленными темными глазами, мне особенно нравилось, что к вискам они немного приподымались, и мне всегда хотелось иметь такой же цвет и раскосый разрез глаз вместо моих круглых голубых. Окаймленные темными ресницами они казались бездонными, обычно в народе такие глаза называют бархатными. У отца был классический прямой нос и выразительный подвижной рот, частично скрытый аккуратными темными усиками, в которых проглядывали редкие седые волосики. Он редко улыбался, но, если так случалось, его губы растягивались в улыбку, показывая великолепные зубы, все лицо оживлялось, создавая впечатление, что он многое понимает и знает, но принимает своеобразие мира, не споря и не вступая с ним в конфликт.

Мои родители составляли удивительно красивую пару. Мама с ее высокими славянскими скулами, большими синими глазами, полными, красиво очерченными губами и густой светлой косой, обхватывающей ее голову дважды, напоминала традиционную русскую красавицу из тех, что рисуют на коробках шоколадных конфет. В отличие от отца она часто смеялась, любила хорошие шутки и остроумные анекдоты. Ее смех был звонким и мелодичным, как и ее голос. В этот критический момент она стояла рядом с мужем, выпрямившись во весь рост. Одной рукой она держала моего отца под руку, а другой обнимала меня. С высоко поднятой головой, сжатыми губами она смотрела в упор на Махно, выказывая неповиновение и вызов. Я мечтала, что когда вырасту, буду похожа на мою маму.

-Понятно. Значит, вы едете в этом поезде. И куда? В Москву?

Теперь уже Махно обращался к маме, как будто впервые ее заметив. Неожиданно выражение его лица смягчилось и перестало быть устрашающим. Он протянул ей руку:

-Рад с вами встретиться. Вы помните меня?

-Помню. Мы виделись в Екатеринославле. Вернее, в Гуляйполе.

-Верно, верно. А это девочка Ленуша, не так ли?

Я глядела на него с раскрытым ртом. Конечно я встречала этого человека, но очень давно. Он служил конюхом в поместье моего дедушки в Гуляйполе, где учил меня кататься на лошади. Честно говоря, это был низкорослый серый пони Артур с пышным хвостом. С помощью Махно я впервые в жизни забралась на спину Артура, а потом он прохаживался со мной по манежу, ведя Артура за уздцы и успокаивая меня. Так повторялось несколько раз, пока я не решилась прокатиться на нем самостоятельно.

-Рад вас видеть. Вы еще помните мои уроки?

Я молча кивнула головой, не в силах произнести ни слова, но он снова обратил свое внимание на родителей.

-Зачем вам Москва? Езжайте с нами в Екатеринославль. Там мы строим крестьянскую республику. Первую в мире.

-Нет, мне нужно вернуться в театр.

-Вспоминаю, вы актриса, верно?

-Певица, — поправила моя мама.

Толпа вокруг нас продолжала расти, все внимали каждому слову разговора, а те, до кого слова не доходили, переспрашивали близ стоявших, и таким образом, вся толпа шумела.

Махно обернулся, выискивая кого-то в толпе.

-Маруся! Маруся! Где ты? Иди сюда!

Та самая молодая красивая женщина, что выгнала нас из вагона, оказалась рядом.

-Что еще?

-Хочу тебя познакомить с Александром, сыном Моисея Кернера, владельца сталелитейного завода в Гуляйполе. Я тебе рассказывал о нем.

Маруся смерила нас взглядом и сказала:

-Очень хорошо. А теперь пора сворачиваться. Скоро другой поезд подходит, не тяни с нашим делом.

Махно оглядел толпу.

-Подожди. – Он снова вспомнил о моем отце:

-Я слышал, что Моисей скончался.

-Два года назад.

Сняв свою серую папаху, Махно перекрестился.

-Покой его душе. Хороший был человек. Если бы все были такими, не нужны никакие революции.

Затем он повернулся к толпе и прокричал обращение к солдатам:

-Запомнить всем. Семья Кернер находится под моей личной защитой. Они имеют право на беспрепятственный проезд по моей территории. Их имение тоже охраняется нами.

Взглянув на отца, он продолжил уже спокойным голосом:

— Приезжайте в Гуляйполе и живите там, сколько угодно. У вас ни один волос не упадет с головы.

-Все запомнили? – Он оглядел солдат, которые молча его слушали, не выражая никаких эмоций.

Маруся стояла рядом и нетерпеливо теребила кобуру револьвера.

Бросив взгляд на нее, Махно сказал:

-Нам пора. Мы едем в Екатеринославль строить крестьянскую республику. Этот город будет моей столицей. А поезд может продолжать путь. У нас свои средства передвижения. — И он широким жестом указал на ряды всадников, возникших по обе стороны поезда.

Нетерпеливые лошади отказывались стоять спокойно, и всадники с трудом их сдерживали, натягивая поводья. По полю разносилось громкое ржание и возбуждало тех животных, которые не двигались, удерживаемые на коротких поводках умелыми всадниками. Подальше, ближе к кустам, видневшимся за отлогим холмом, показались другие всадники, скакавшие к поезду. Чувствовалось, как будто земля колыхалась под сотнями копыт, ритмично врезавшихся в землю, а за ними подымался длинный шлейф взбитой пыли.

-Слушайте меня, все! – внезапно раздался громкий голос Маруси. — Вот на это место быстро приносите ваши ценности, все, что есть, деньги, кольца.

Перед тем, как уйти, она бросила моим родителям:

-А вы чего стоите? – Она пристально посмотрела на моего отца, и мне показалось, что, если бы не приказ Нестора Махно, с удовольствием бы с ним расправилась.

-Вам что, не понятно, что Нестор отдал указ о свободном передвижении для Кернеров? Возвращайтесь в вагон.

Нестор Махно дотронулся до плеча моего отца.

— Я хочу вас кое — о чем попросить.

Не отводя глаз от быстро растущей кучи ценностей, которые пассажиры покорно складывали у его ног, он начал:

— Вы едете в Москву?

Мой отец кивнул головой.

— Прекрасно. Передайте всем в Москве, что Нестор Махно не бандит, что это клевета, распространяемая большевиками. Вы знаете, что они меня предали? Меня, дивизионного командира?! Они отказались нас снабжать деньгами и амуницией. Теперь мы забираем то, что нам принадлежит по праву. Мы воюем за права крестьян, и мы построим крестьянскую республику. Мы сокрушим дьявольскую силу предателей. Скажите это в Москве.

Его голос креп:

-Взгляните на мою армию.

Ровные ряды всадников служили убедительным доказательством его слов. Они не двигались, но чувствовалось, что в любой момент они могут ринуться в атаку, круша все на своем пути.

Осмотрев скопившиеся у ног Махно ценности, Маруся снова ему напомнила:

— Нам пора.

-Прикажи вытащить пулеметы и погрузить их на тачанки.

В этот момент я поняла, что солдаты волокли по коридору нашего вагона – это был пулемет. Очевидно, они готовились к сопротивлению или неожиданной атаке.

Посмотрев на меня, Махно сказал:

— Благослови вас Бог. Езжайте с миром и не забывайте Нестора Махно, президента крестьянской республики.

Вот тут я хочу сказать несколько слов о моих родителях.

Семья моего отца была родом из украинского города Гуляйполе, который находится недалеко от Екатеринославля. Там у моей бабушки было большое и богатое имение, мой дед Моисей Кернер был банкиром и известным в городе филантропом. Имя Кернер широко распространено в Германии, но у нас немцев не было. Семья была еврейская. Поскольку в России евреям было сложно получить университетское образование, дедушка отправил своего сына учиться в Мюнхен. Мой отец провел в Германии несколько лет и вернулся с дипломом инженера. Моисей Кернер владел чугунолитейным заводом, где работали местные молодые люди. Он был щедрым, справедливым, всегда выполнял, что обещал, и потому пользовался большим уважением. В имении у них служили несколько конюхов, а главным среди них был молодой украинец Нестор Махно. Потом он поступил работать на дедушкин завод, увлекся политикой, вступил в партию анархистов. Когда началась революция, он создал свою собственную банду, которая напоминала хорошо организованную армию, и начал грабить деревни, имения, поезда, делая все это под предлогом справедливого распределения богатства. Говорили также, что он раздавал награбленное беднякам, но это были только слухи. Его действия отличались антисемитизмом, но никогда за эти годы ни он, ни его сообщники не совершили ничего против моих бабушки и дедушки. После окончания Гражданской войны банды и повстанческие движения были ликвидированы, и Махно сбежал в Польшу, а потом эмигрировал в Париж, где и умер.

Вот так закончилась моя вторая встреча с Нестором Махно.

Вошли наши попутчики, осторожно сели на свою полку, как будто стараясь не нарушать напряженного молчания, в которое погрузился вагон. Женщина сказала, не обращаясь ни к кому в особенности:

-Скоро мы поедем. Я видела, что эскадроны начали отходить, Маруся уже на лошади. Наверное, Махно будет скакать впереди, а она – замыкать.

-Что вы о ней слышали? – спросила моя мама.

-Немного. Она одна из его жен и самая жестокая. Храбрая, грубая и ему преданная. Она участвует в нападениях, и Махно дал ей звание полковника.

-Это бандитка! — вмешался ее молодой компаньон. — У меня отобрали все деньги. — Его лицо исказила сердитая гримаса.

— Почему ты их не спрятал, как я? — женщина пожала плечами.

-Не трудно было догадаться, что у них не будет времени нас обыскивать. Они сразу определяют богатых и их обирают, а на таких как мы, едва обращают внимание.

Она снова посмотрела в окошко.

— Я была права.

Поезд начал двигаться, вначале очень медленно, потом пошел быстрее, и скоро колеса резво бежали по путям, унося нас от этого ужаса.

Мой отец произнес:

-Надеюсь, теперь мы в безопасности. Других банд поблизости нет, а Махно севернее Екатеринославля не действует.

Наши попутчики взглянули на него и ничего не сказали. Все хотели одного — скорее добраться до дома.

-Попробуем уснуть. — Мама сняла свое пальто, сотворила из него подушку и положила на полку.

-Ложись и закрой глаза. — Она обняла моего отца. — Я тебе буду петь, ты уснешь и все забудешь. А утром мы будем в Москве. — И она начала тихо напевать печальную мелодию.

Я видела, как глаза моего отца наполнились слезами.

— Любимая, что бы я без тебя делал?!

Он вытянулся на боку, оставляя немного места на полке для меня. Мы оба подремывали, и скоро я заснула.

Когда я пробудилась, мама сидела, прислонившись к окну. Ее глаза были закрыты. Наши соседи тоже спали или притворялись, что спали. В вагоне было тихо, покойно, и казалось, что вчерашний эпизод, Нестор Махно и Маруся были фигурами из ночных кошмаров, которые бесследно исчезли с первыми проблесками рассвета.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

НАША КВАРТИРА

В декабре 1920 года наш поезд прибыл в Москву на Киевский вокзал. После пяти дней, проведенных в поезде, и после всех приключений мы были совершенно измотаны и смотрели на невообразимую суету и неразбериху, царившие на вокзале, довольно безразлично.

— Наконец мы приехали. Теперь скорее домой.

Это были первые слова, произнесенные моим отцом за целый день. Последнюю часть пути он и мама просидели, прижавшись друг к другу, молча и не двигаясь. Иногда они перешептывались, но настолько тихо, что даже я, бывшая очень близко, не могла уловить, о чем они говорили. Мне выпало счастье заполучить всю полку для себя, и я воспользовалась случаем и, устроившись поудобнее, растянулась и заснула, убаюканная монотонным, наводящим сон постукиванием колес и покачиванием вагона. Но даже в полубессознательном состоянии, сонная, пробудившись от дремы по той или иной причине, я дергалась и протягивала руки, стараясь прикоснуться то к маме, то к папе для пущей уверенности, что они рядом. Чувствуя исходившее от них тепло, я снова засыпала.

Проехав через территорию, подвластную Нестору Махно, мы въехали в область, находившуюся под контролем Симона Петлюры, командира другой банды, державшего под ружьем многотысячную армию, со штабом в Киеве, а затем оказались на территории, оккупированной австрийскими войсками, которые сражались с большевиками. В этот период Гражданской войны Австрия захватила значительную часть Украины. Но мы благополучно пересекли опасные зоны и оказались на территории, контролируемой большевиками. Больше никто не врывался в вагоны и не требовал от пассажиров выложить деньги и драгоценности, никто не угрожал расправой за неповиновение. Время от времени поезд останавливался, но эти остановки были короткими, и мы уже не вздрагивали от страха, увидев в открытую дверь физиономию очередного вооруженного человека.

— Все будет лучше. Должно быть лучше, — бормотал мой отец, спеша за носильщиком с нашими вещами, который вел нас к стоянке экипажей. Площадь перед Киевским вокзалом была запружена людьми, но она выглядела иной по сравнению с тем, что можно было увидеть несколько лет ранее. Во-первых, было мало экипажей, и кучера с истощенными лицами в убогой одежде и рваных шапках производили жалкое впечатление. Толпа тоже разительно отличалась от той, которую можно было видеть несколько лет ранее. Правда, я заметила несколько автомобилей. Впервые в жизни я увидела эти великолепные машины, и отец мне пояснил, что это такое. Когда они сигналили, толпа расступалась, позволяя им проехать, а после провожала их глазами. Мы погрузились в экипаж и отправились на нашу квартиру, которая находилась на Поварской улице.

Два года назад, когда началась революция, мои родители покинули Москву и уехали на Украину в имение моего дедушки Моисея Кернера, потом мы переехали в Крым в наше имение. Никто не был уверен, как обернутся события в Москве, и родители решили переждать неопределенный и драматический момент вне ее пределов. Как и большинство людей их круга, они верили, что бунты и забастовки прекратятся и порядок восстановится.

У моего отца в Москве были родственники, которые, несмотря на демонстрации, стрельбу, звучавшую рядом с их домом, даже баррикады, отказывались уезжать. Но за эти два года мы не получили от них ни одного письма. После начала революции почта работала нерегулярно, телеграммы вообще перестали существовать, о телефонной связи все позабыли. Так что моим родителям было не у кого почерпнуть сведения о реальной ситуации в Москве.

Наша улица Поварская находится в одном из самых модных районов Москвы. Этот район не был аристократическим, скорее он считался буржуазным, однако, ему был присущ некий дух артистической экстравагантности. Дома были выстроены сравнительно недавно, в эпоху стиля Модерн, который в Западной Европе назван Арт Нуво.

Проезжая по улицам, я видела, что их давно никто не чистил. Кучи грязного, ноздреватого снега, с наброшенным на него мусором превратились в мусорные ямы, все было захламлено и неопрятно. Снег не только скопился на обочинах тротуаров, но уже переместился на сами тротуары, и прохожим приходилось лавировать между затвердевшими сугробами, пробираясь цепочкой друг за другом. Те же кучи едва оставляли место на проезжей части для повозок, так что они двигались с черепашьей скоростью, разбрызгивая талый грязный снег.

В этот ранний час на улицах было мало народу, а те, кого я видела, были одеты странно, как будто они в последний момент перед выходом на улицу схватили что- то первое попавшееся с одной целью — не замерзнуть. Было холодно и ветрено, и люди двигались быстро, сгорбившись и сопротивляясь порывам ледяного ветра. Сидя в открытой повозке, мы мерзли и, стараясь согреться, жались друг к другу. Наши чемоданы были сзади и под ногами, так что наши ноги касались лиц. От холода я стучала зубами, и мама спрятали меня под свое пальто. Так мы и сидели, грея друг друга.

В течение этих двух лет, которые мы провели на Украине и в Крыму, нам не нужны были подбитые ватой или ватином пальто, не говоря уже о шубах. Все это оставалось в Москве, и теперь мы расплачивались за свое легкомыслие. Наши осенние наряды совсем не годились для московского декабря. Мы проезжали мимо скверов и небольших садов, которые выглядели печальными, застывшими и замершими в ожидании весны. Голые стволы деревьев вырисовывались тоскливыми силуэтами на фоне рассветного неба, вокруг их оснований образовывались темные круги, заполненные пожухлой опавшей листвой, парковые дорожки сверкали ледяными пятнами. Редкие прохожие волокли по ним мешки на детских санках или самодельных повозках. Я обратила внимание, что в некоторых домах окна были заколочены фанерой или досками.

Мой отец, стараясь согреться, натянул шляпу низко на брови и обмотал шарф вокруг шеи, подвязав его под воротник. Моя мама по своей привычке сидела прямо и бросала взгляды по сторонам, разглядывая Москву, которая разительно отличалась от той, которую мы оставили два года назад. Улицы, дома, церкви были те же, но все было окутано атмосферой заброшенности.

У входа в дом дядя Миша, наш дворник, чистил тротуар. Он поднял голову, услышав, как наша повозка остановилась, и долго всматривался, потом узнав нас, замер в изумлении. Его глаза округлились, и лопата выпала из его рук. Он мало изменился, его тучное тело было одето в теплый полушубок, доходивший ему до колен, ноги были обуты в валенки, с приделанными к ним резиновыми подметками, на голове он носил поношенную меховую шапку, из- под который торчало красное лицо с обветренными щеками. Едва заметные глаза, почти скрытые шапкой, продолжали смотреть на нас в изумлении, как будто он повстречал привидения. Я чувствовала, что он хочет до нас дотронуться, чтобы удостовериться, что мы живые существа. Мой отец начал снимать с повозки чемоданы и ставить их на тротуар у входа в дом, и тут дядя Миша обрел дар речи:

-Ваша квартира занята. Там живут другие квартиранты.

— Как так? А мебель, наши вещи? – спросила мама. – Где это все?

— Так все теперь ихнее. И мебель тоже, – ответил дядя Миша.

Мой отец приподнял голову и замер. Мы стояли около груды наших чемоданов.

Как будто не услышав ответа, мама взяла мужа под руку и, подойдя к дяде Мише, спросила:

— Кто эти люди?

Нашему дворнику сделалось неловко, и было видно, что он ищет возможности избежать ответов на мамины вопросы. Он поднял лопату и снова начал чистить снег, стараясь заглушить следующие вопросы скрежетом металла об асфальт.

— Откуда мне знать? Я человек маленький. Никто не спрашивал моего мнения. Их много, десять человек. Прошлым летом они представили мандат с правом занять квартиру, и мне пришлось их впустить.

— Как это может быть? – воскликнул мой отец. – Квартира наша, мебель тоже. Я же ее из Мюнхена привез. Это было свадебным подарком моего отца.

Выпростав руку, мама резко повернулась, так, что смотрела на своего мужа в упор, и произнесла:

— Александр, пожалуйста, позволь мне продолжить. Пора позаботиться о Ленуше. Самое лучшее сейчас — отправиться к твоей сестре. Надеюсь, что они все там же и в добром здравии. А тут я без тебя справлюсь.

Мамины слова так удивили дядю Мишу, что он выпрямился, поставил лопату и спросил:

-Интересно. Как это?

-Первое, что я сделаю, подымусь в нашу квартиру и с ними познакомлюсь. Лучший способ решать проблему — оказаться перед ней лицом к лицу. Прошу вас, пойдемте, у меня есть ключи.

— Но поймите, что вам не войти в квартиру. Они поменяли замки. И предупреждаю вас, что новые жильцы не очень приятные.

— Подымаемся. — Мама вытащила из сумки связку ключей. — Открывайте двери.

Наша квартира помещалась на втором этаже, называемом бельэтажем. Я подняла голову. Окна квартиры были высокими и широкими, над каждым виднелся типичный для периода Арт Нуво рельефный витиеватый рисунок из вьющихся веток и цветов, повторенный под карнизом и вокруг балконов. Сам дом был выстроен в 1890х годах, времени расцвета этой моды, и архитектор использовал в своем проекте стилевые особенности модного стиля. Дом украшали пилястры из розовых плиток, оживлявшие монотонность стен. По обе стороны фасада архитектор соорудил две башенки, которые подымались выше крыши, как бы создавая независимую структуру. Я обратила внимание, что у обеих отсутствовали ранее украшавшие их бронзовые фигуры петухов. С правой стороны от входа в дом, где когда-то была прикреплена бронзовая доска с выгравированным именем архитектора Свиньина и датой окончания строительства дома 1893, зияла дыра. Снова переведя взгляд на наши окна, я поняла, что на них не было гардин, потому мне и казалось, что за ними зияла пустота. Мои родители не обратили на это внимания, но меня этот факт неприятно поразил. Куда же делись малиновые бархатные занавеси, за которыми я любила прятаться?! Краска на входной двери облупилась, часть мозаичного панно над нею отсутствовала, а сами ступеньки были испещрены выбоинами. Дом производил такое же впечатление запустения и уныния, как и улицы, по которым мы проезжали.

— Александр, положи чемоданы назад и поезжай к сестре. Я вернусь позже.

Поднявшись по ступенькам, она повернулась и посмотрела на дядю Мишу:

— Идемте. Я хочу от них самих услышать, кто дал им право занять нашу квартиру.

Хотя голос мамы был как всегда мягким и певучим, выражение ее лица не допускало и мысли о том, чтобы не выполнить ее волю. И наш дворник это понял.

Перестав чистить тротуар, он смотрел на маму.

— Кто же отрицает, что вы здесь жили. Я работаю в этом доме много лет, и квартира моя тут. Если я что — то не так сделаю, у меня ее отберут. Пока вас не было, ситуация поменялась. Поймите меня.

— Я вас очень хорошо понимаю,- сказала мама, снова спустившись со ступенек. — Но я понимаю и другое. Если я ничего не сделаю, у нас не будет квартиры.

Затем видя, что мой отец не двигался, она обратилась к кучеру:

— Помогите погрузить вещи в коляску. Они поедут в другое место, разумеется, за дополнительную плату.

Наш возница, до этого мрачно следивший за перепалкой, бойко разложил вещи в повозке, потом отец помог мне подняться, занял место рядом, и мы отъехали.

Оглянувшись, я видела, как мама и дворник входили в парадную. Но перед тем, как за ними закрылась дверь, мама помахала нам рукой и послала воздушный поцелуй.

Прежде я никогда не была на той квартире, где жили сестра моего отца с мужем, и куда мы направлялись. Я знала только, что их квартира находилась неподалеку от нашей, а потому нам не придется долго страдать от холода. Как только мы тронулись, я начала дрожать, теребя онемевшие руки, поджимая под себя ноги, но молчала, видя, что отец был поглощен своими мыслями и не обращал ни на что внимания.

Уже прошло достаточно времени с момента приезда на вокзал, и теперь на улицах было много пешеходов. Повозки и экипажи двигались параллельно трамваям. На остановках большие толпы ожидали их прибытия, и когда они приближались, жаждущие занять места пробирались к трамвайным путям, оттесняя друг друга. Мы слышали крики и угрозы. Наша коляска ехала по Арбату, одной из центральных московских улиц. Глядя на забитые фанерой витрины магазинов, на кучки людей, окружавших одиноких продавцов на перекрестках, лицо моего отца утрачивало лучезарное выражение, замеченное мною на вокзале. Он сделался мрачным. Когда мои родители решили вернуться в Москву, они наивно полагали, что за два года ситуация изменилась, порядок восстановлен и город живет жизнью, отличной от хаоса, в который окунулась провинция. Но теперь, глядя по сторонам, мой отец увидел, что все сделалось только хуже.

Мы подъехали к голубому двухэтажному особняку, выходившему фасадом на узкий переулок, и встали. На этот раз, прежде чем начать снимать чемоданы, мой отец вошел в дом, оставив меня с кучером. Вскоре он вернулся, на лице его сияла улыбка, вслед за ним вышла моя бабушка, вдова Моисея Кернера, которую мы не видели после отъезда с Украины.

В квартире мы были встречены шумно, радостно, слезы перемежались с поцелуями и бурными возгласами. Папина сестра и ее муж Андрей не переставали обнимать меня, удивляясь, как я выросла, повзрослела и похорошела. Моя бабушка вытирала слезы, которые струились по ее щекам, приговаривая, что она счастлива дожить до этого дня и снова увидеть сына. Мой отец целовал ее руки, а она гладила склонившуюся перед ней голову. Волнения и эмоциональность нашей встречи можно понять, если учесть, что в течение долгих месяцев никто не получал друг о друге никаких сведений, и теперь бурными изъявлениями радости мы все выражали исчезновение напряжения и той пытки, которую испытывают близкие люди перед неизвестностью. Семья моего отца была дружной, членов ее связывали не только родственные связи, но общие интересы, а иногда и служебные дела. Например, Андрей тоже был инженером. Я была рада снова увидеть мою бабушку, особенно потому, что родители часто обсуждали ситуацию на Украине и волновались за ее безопасность.

Наконец мы сели за стол, на котором кипел большой серебряный самовар, и тут папе был задан вопрос о его жене. Пока мой отец рассказывал о проблеме с нашей квартирой, настроение в комнате менялось. Снова лица вытянулись, улыбки пропали, мой отец нахмурился.

-Так теперь делается, — произнесла после короткого раздумья сестра отца. Если квартира стоит закрытая, все думают, что жильцы уехали за границу, и в нее быстро вселяются другие. Выгнать новых жильцов практически невозможно. Ситуация усугубляется тем, что в Москву съезжаются, спасаясь от банд, беженцы из провинциальных городов и сел. Говорят, что там произвол, всюду вооруженные отряды. В Москве пока тихо. Во всяком случае, не сравнить с теми годами, которые мы тут прожили.

Моя бабушка объяснила, что хотя Нестор Махно и его люди не тронули ни ее, ни имения, после нашего отъезда она покинула Гуляйполе и уехала в Москву.

-После смерти Моисея мне стало так тоскливо, что даже поездка на поезде перестала меня пугать. И потом я осталась совсем одна. Слуги и рабочие разбежались. Я их не порицаю. Всякий бы на их месте перепугался, наслушавшись разговоров о поджогах и убийствах. Мне- то уже нечего терять, а они молодые люди.

Она обвела нас глазами:

-Все как раньше, Александр, Лидия, Андрей, скоро Анна к нам присоединится. Чует мое сердце, что она рядом. Как будто и не было разлуки.

В течение дня в квартире царила нервозность. При малейшем звуке проезжавшей коляски, или ином шуме, доходившем с улицы, мой отец бросался к окнам, потом молча возвращался.

Мы проводили время, рассказывая друг другу истории выживания и всяких приключений, случившихся с нами за два года. Повествуя о нашем возвращении на поезде в Москву, мой отец ни словом не обмолвился о встрече с Нестором Махно. Думаю, что он не хотел лишний раз волновать мать.

Становилось поздно, и отец решил отправиться на поиски жены, но все дружно запротестовали. Его сестра сказала:

-Анна знает, что она делает. Она уверена, что вы в безопасности, и это придает ей уверенности. Если ты уйдешь, мы будем волноваться за вас обоих.

Моя бабушка воскликнула:

-Александр, я тебя умоляю! Не выходи. Будем вместе ждать Анну здесь.

Мои глаза слипались, и я молча прилегла на тахту. Мне показалось, что я спала очень долго, как вдруг в мои сны ворвались какие- то страшные образы. Я пробудилась от собственного крика. Мне привиделась мама. Ее фигура парила надо мной. Хотя лицо было скрыто, я знала, что это мама. Кто -то тащил ее по темному коридору, а она сопротивлялась. Когда я порывалась за ней бежать, меня удерживали невидимые руки.

-Мама! Мама!

Неожиданно я почувствовала обнимавшие меня теплые нежные руки. Я закричала:

-Пустите меня! Где моя мама?

Голос мамы пробормотал:

-Ленуша, я тут. Тут, моя дорогая. Ты мне не веришь? Я тебе спою колыбельную, и ты меня вспомнишь.

-Спи младенец мой прекрасный. Баюшки- баю..

Я махала руками, стараясь освободиться от объятий, по -прежнему не открывая глаз.

-Ленуша!

Я открыла глаза и увидела маму. За ней стояли папа, бабушка, Андрей. На их лицах я видела сочувствие, любовь, в глазах у бабушки сверкали слезы.

-Это ты? Это не сон? Ты — моя мама?

-Не сон. Я вернулась.

Очевидно, что мама только что вошла в комнату. Она была в пальто и в шляпе.

Мой отец хотел помочь ей раздеться, но она отстранила его руки. Мы слышали его шепот:

-Анна, Анна! Наконец ты вернулась! Ты с нами! Любимая, за эти часы я не мог найти себе места. Метался, как тигр в клетке. Взгляни на мои волосы. Они поседели.

-Александр, ты не можешь состариться, а твои волосы никогда не поседеют. Ты самый привлекательный мужчина на свете.

Она тесно к нему прижалась. Моя бабушка первая прервала паузу

-Анна, чай, бутерброды. Все на столе, ожидает тебя.

-Не томи, скажи, что же произошло,- спросил Андей.

Мама села на стул, не выпуская руки мужа, который примостился рядом, и ответила:

-Дайте мне минутку. Я ничего не ела и не пила с утра. Расскажу все по порядку, но вначале выпью чашку чая.

Она сняла шляпу и распустила волосы, освобождая их от шпилек, добавив со слабой улыбкой.

— Они мне помогут согреться.

Мама сидела чуть сгорбившись, забыв о своей гордой позе и медленно отпивая из чашки чай, и казалась испуганной и неуверенной, отнюдь не гордой дамой, какой она представляла себя окружающим. В то же время прекрасной, как всегда.

Только сейчас я заметила, как она устала. На бледном лице под глазами появились резкие тени, вокруг рта горькие складки. По мере того как она согревалась, на щеках выделились лихорадочные красные пятна. Мама оставалась в пальто, поверх которого у нее была накинута большая серая пушистая шаль. Я вспомнила, что утром ее не было.

Снова мой отец хотел помочь ей раздеться, но она устало произнесла:

— Чуть позже. Я должна согреться. – После паузы продолжила:

-Главное — я вернула нашу квартиру. А теперь дайте мне немного передохнуть.

И она закрыла глаза, склонила голову на одну сторону, поудобнее устроившись в кресле.

Мы сидели молча и ждали. Через несколько минут она открыла глаза и сняла пальто.

— Александр, ты помнишь вот это? — И она указала на шаль, по-прежнему покрывавшую ее плечи.

-Это моя вещь. Я ее нашла в квартире. Теперь буду носить шаль как знак победы.

-После знакомства с квартирантами я отправилась к Луначарскому. У нас был очень длинный разговор. Не будут вас утомлять подробностями, но главный результат разговора заключается в следующем: Анатолий Васильевич подписал бумаги, дав указания вернуть нам квартиру, мебель и все остальное, даже мои драгоценности. Только одно не будет сделано- ремонт. Этим должны заняться мы сами. Дядя Миша был прав, в нашей квартире жили десять человек. Несколько семей.

Как только он подписал бумаги, большевики дали мне сопровождающих, и мы выехали на Поварскую. Им было легко собраться, так как у них ничего своего не было. Все принадлежало нам. В квартире царил холод, и чтобы согреться, они сняли наши занавеси и использовали их вместо одеял. Дядя Миша уже начал все приводить в порядок.

Мой отец спросил:

-А куда эти люди поедут?

Временно в общежитие, тоже неподалеку от Поварской. Да они особенно и не ворчали, понимая, что им ничего не принадлежало. Когда я вошла, они даже не удивились, как будто ожидая, что так и будет.

Мы внимали каждому ее слову, еще не в силах поверить в чудо. Меня смутили слова мамы, что в квартире холодно. Почему? У нас в каждой комнате были камины, а на кухне большая изразцовая печь, которая отапливала не только кухню, но коридор и ванную.

Как бы услышав меня, мама добавила:

-Дядя Миша к завтрашнему дню обещает достать дрова.

Тут мне нужно сказать, кем являлся Анатолий Васильевич Луначарский .

Это был человек дореволюционной России – известный поэт, писатель, драматург, публицист. Она опубликовал ряд книг об образовании. До революции он поддерживал большевиков и был тесно связан с Лениным. А когда они пришли к власти, Ленин сделал его министром культуры и образования. Несмотря на довольно скромную должность, он был чрезвычайно влиятелен и пользовался уважением во всех кругах, подчас даже оказывая влияние на политику нового правительства. Интеллигенция считала его своим защитником и часто обращалась к нему за помощью. Луначарский хорошо знаю мою маму, восхищался ею и часто посещал спектакли с ее участием, так что моя мама поступила правильно, когда первым делом обратилась за помощью именно к нему.

Но мне трудно себе представить, какая у нее должна была быть сила убеждения, если все ее требования были сразу же выполнены.И какие аргументы она представила, чтобы добиться выселения жильцов.

-Александр, предупреждаю тебя, что многое нужно будет реставрировать. Так что не расстраивайся и не пугайся. Анатолий Васильевич настаивал, что мы должны вселиться в квартиру завтра, иначе он ни за что не ручается. Я предлагаю оставить Ленушу на время тут, а мы утром уедем на Поварскую. Как только ремонт закончится, мы снова будем вместе.

Случилось все так, как описала моя мама. Я оставалась с бабушкой, пока мои родители занимались ремонтом нашей квартиры, а после они за мной приехали.

В то время я восхищалась тем, как моя мама смогла добиться того, что нам вернули квартиру, но не особенно вникала в те трудности, с которыми она столкнулась. Теперь оглядываясь на тот период, я должна сказать, что это был очень мужественный поступок. Она бы могла потерпеть неудачу, даже быть арестованной. Безусловно, она сознавала, какой опасности подвергалась, и тем не менее, не колебалась ни минуты. Мама обладала мужеством и такой силой убеждения в сочетании с уверенностью в своей правоте, что ей невозможно было сопротивляться. И окружающие это чувствовали.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЖИЗНЬ В МОСКВЕ

Через неделю я присоединилась к родителям.

Не теряя ни одного дня, она отправилась в Большой театр, и к ее удивлению, сразу же была принята самим директором. Безусловно, Анатолий Луначарский замолвил за нее словечко, так что для него визит мамы не оказался неожиданностью. Директор ей сказал, что очень рад ее возвращению и предложил вернуться в труппу. Разговор шел так, как будто мама никогда не покидала Москву. Также любезно он предложил ей участвовать в новой постановке «Евгения Онегина»; которую репетировал новый художественный руководитель.

Директор сказал маме, что она встретит в театре своих старых коллег, а также тех, кто пришел в труппу в последние два года.

-Анна Исааковна, не буду от вас скрывать, что мы в трудном положении. Новое правительство требует активной работы, новых спектаклей, тех, которые бы понравились новой публике. И только на этих условиях обещает давать нам субсидии. Но мои главные солисты уехали в другие страны и не спешат возвращаться, хотя и обещали. Балетные работают в труппе Дягилева. Его эмиссары появляются регулярно и увозят лучших, оперные тоже у него или в Нью -Йорке. Боже, помоги нам.

К удивлению мамы, он перекрестился. Люди опасались открыто проявлять свои религиозные чувства, так как новые власти посматривали на религию косо.

-Зрители будут счастливы вас снова услышать и увидеть. Мы дадим объявление о вашем возвращении, а теперь пойдемте, я вас представлю труппе.

Проходя по театру, она поняла, что помещение не отапливалось, и все работали в пальто и шубах. Но, наверное, мама это приняла как должное, потому что я не помню, чтобы она жаловалась на холод.

Самое неожиданное, что в первый же день она встретила Федора Шаляпина, знаменитого русского певца, самого известного в ту эпоху. Мама была уверена, что он давно эмигрировал, и потому очень удивилась. Он ей рассказал, что по-прежнему живет в Москве в собственном доме. Его дом был на территории между Смоленской площадью и рекой Москва, часть этой территории теперь занимает Американское посольство. Иногда мне приходит в голову, что если бы потомки Шаляпина потребовали возмещения за свою собственность от американцев, сколько миллионов они могли бы получить. Дом был довольно скромным, деревянным, в два невысоких этажа, но территория вокруг была огромной, занимая больше гектара. Прекрасный сад спускался к реке, с берега открывался вид на противоположный берег, и на старую Москву.

Я побывала в этом доме, но уже после отъезда певца. Многое там оставалось как при нем, включая портрет певца работы известного русского художника Александра Головина, где Федор Шаляпин был изображен в роли царя Бориса Годунова. Портрет был единственным украшением большой залы. Лицо отображало душевные муки, царственную волю, отчаяние, как будто художник показал солиста в тот момент, когда он произносит последнюю фразу: «Я царь еще!» Пристальный взор царя охватывал все помещение, это уже не был Федор Шаляпин, это был царь Борис. Мне таким привиделся образ человека, увиденный на портрете. Певец уехал, портрет остался, храня частичку его души.

Федор Шаляпин был женат на итальянской балерине Иоле, позже он с ней развелся и переехал в Петербург, а потом с новой семьей эмигрировал в Париж. Его первая жена никогда не покидала Россию, продолжая жить в этом доме с детьми после его отъезда.

Из театра мама вернулась домой окрыленная и посоветовала отцу тоже отправиться на свою бывшую работу и поговорить о возможностях возвратиться на предприятие. Как она подозревала, после отъезда многих специалистов шансы найти работу в городе у него поднялись. Раньше мой отец работал в Москве инженером на турбинной фабрике. Но он не обладал энергией и настойчивостью своей жены, ненавидел роль просителя и потому не спешил с визитом на фабрику. Все- таки в один прекрасный день, не сказав никому ни слова, он решился.

О счастливом событии мы узнали по веселому посвистыванию, которое послышалось на лестнице и прекратилось около наших дверей. Через мгновение папа вошел в квартиру:

-Дорогая, ты как всегда была права. Только представь себе, меня встретили, как будто я никуда не уезжал. Иван улыбался, Никита (это были его сослуживцы) принес чай. Короче говоря, с завтрашнего дня я возобновляю мою работу. Ну и денек, — бормотал он и счастливо улыбался.

Mои родители решили отпраздновать удачный поворот событий и пригласили в гости мою бабушку Цецилию. Хотя наши дома были довольно близко, мы редко встречались. Родители работали, на улицу в морозную погоду никто без необходимости не выходил, а гостей нужно было угощать, что в те голодные годы всем казалось непосильной задачей.

Бабушка была щуплой пожилой дамой. Достаточно было бросить один взгляд на ее элегантную фигуру, чтобы понять, что она принадлежала к другой эпохе. Ее густые седые волосы были собраны на затылке в крупный узел, из- под шляпы, без которой она никогда не выходила на улицу, спускалась темная кружевная вуалетка, закрывавшая верхнюю часть лица, в руках, обтянутых перчатками даже в те дни, когда все носили толстые вязаные рукавицы, была трость. Как бабушка утверждала, трость помогала ей передвигаться по скользким тротуарам, а если необходимо, то и защититься от нападения. Такие утверждения звучали наивно и очень беспокоили моего отца. После вечеров, проведенных у нас, мой папа, не слушая возражений, всегда провожал ее до дома. Подозреваю, что бабушка тайно радовалась возможности побыть с сыном лишнюю минуту. Ее сумочка была упрятана под пальто, согласно новой моде, появившейся после революции. Люди применяли всякие уловки, чтобы защититься от воров.

Мама проводила все больше времени в театре, и некому было заботиться о доме. Наши родственники посоветовали родителям нанять служанку, которая бы убирала дом, готовила, и, самое главное, совершала обходы рынков в поисках продуктов. Так в мою жизнь вошла Зоя, молодая деревенская девушка. Мы вместе ходили по рынкам, я участвовала в уборке квартиры, наблюдая, как ловко она со всем справляется. Но довольно быстро мне это наскучило, я почувствовала себя одиноко. Все вокруг меня были заняты, куда- то спешили, родители, встречаясь по вечерам, обсуждали общие дела, а я была предоставлена самой себе. Мне даже казалось, что моя кислая физиономия их раздражали.

Чувство одиночества все росло. Как- то мама зашла домой в середине дня и застала меня у окна. Я стояла и рассматривала узоры, образованные морозом на наших окнах. Мама оставалась в квартире не больше получаса, собрала необходимые вещи для вечернего спектакля и приготовилась уходить. Было холодно, и узоры становились все причудливее, особенно подымаясь к форточкам, где теплый воздух смешивался с холодным. Я дула на стекла, надеясь, что смогу теплым дыханием разрисовать окна лучше, чем Дед Мороз.

-Что ты там видишь? – спросила мама.

-Зиму, мороз, деревья. Мне скучно. – Поглядев на нее, я увидела, что ее не особенно интересовало мое настроение и мои проблемы. Мама погладила меня по голове, и в следующий момент дверь за нею захлопнулась. Но в последнюю минуту перед ее исчезновением я услышала:

-Когда я вернусь, мы поговорим.

Поздно вечером я услышала разговор моих родителей.

-Нужно что- то делать с Ленушей. Возможно, стоит определить ее в школу, – говорила моя мама.

— Ни в коем случае. Советская школа напичкана пропагандой, и я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы она с нею не столкнулась, или оказалась под ее влиянием как можно позже, –отвечал мой отец.

-Александр, что ты предлагаешь? Я не могу брать ее с собой в театр. С Зоей ей скучно. Придумай что- нибудь.

— На завод я тоже не могу ее брать, – ответил мой отец. – Механический цех не для детей.

— Попробую завтра поговорить с Ленушей. Возможно, школа не самый плохой вариант.

-Завтра. — Я услышала звучный голос отца. – Мы все решим завтра.

Свет в родительской спальне погас.

За завтраком мама меня спросила:

-Ленуша, как ты относишься к тому, что бабушка проведет этот день с тобой?

Я очень обрадовалась.

С этого момента бабушка Цецилия начала приходить к нам регулярно и тоже включилась в обсуждение вопроса о моей будущей школе. После некоторого колебания даже отец начинал видеть что- то положительное в школьных занятиях.

Родители выбрали школу недалеко от нашего дома, мама в ней побывала, познакомилась с директором и с некоторыми учителями, и у нее сложилось от школы самое приятное впечатление. Она рассказывала отцу:

-Честно говоря, Александр, я не заметила никакой пропаганды. Учительницы все старорежимные. Учебники классические, например «Арифметика» Магницкого, по которой я некогда училась.

Отец проворчал:

— Они еще не успели написать новые. И конечно нет денег. Подожди еще.

— Александр, пожалуйста, — прозвучал упрекающий мамин голос.

-Прости, Анна,- он извинился. – Будет, как ты хочешь. Если считаешь, что так нужно, пусть идет в школу.

По вечерам я слушала подобного рода перепалки и очень хотела, чтобы победила мамина логика. Наконец мой отец сдался.

Поскольку я могла читать и писать, а также благодаря отцу знала начальные правила арифметики, меня приняли в первый класс без возражений, несмотря на то, что прошла почти половина школьного года. Но в то время этот вопрос мало кого волновал. Страна по-прежнему была в хаотическом состоянии, в школах в одном классе можно было встретить детей разного возраста, с разной степенью подготовленности. Учителям предстояло всех обучить грамоте, и они преданно выполняли эту задачу, не задавая детям лишних вопросов.

Я была счастлива, надеясь, что наконец то закончится мое одиночество. Детей вокруг меня не было, единственным местом, где я бы могла с ними познакомиться, были садики и парки, но в такую погоду ни у кого не возникало желания выйти лишний раз на улицу. Зима длилась и длилась. Грязные кучи снега накапливались, заполняя дорожки и площадки. Скамейки, некогда расставленные вдоль дорожек, давно исчезли, очевидно, сгоревшие в печках и каминах. Кроме того, я избегала лишний раз спускаться по лестнице, опасаясь встретить кого- либо из жильцов. В доме на нас смотрели враждебно, провожая при встрече неприязненными взглядами. Все считали маму виноватой в том, что из нашей квартиры были выселены люди, но молчали, понимая, что мы находимся под защитой правительства. Когда я встречала кого- нибудь на лестнице, я ловила косые взоры, люди быстро отводили глаза в сторону, иногда что- то шипели мне вслед, а когда я оглядывалась, меня встречало молчание. Дядя Миша, наш дворник, внешне был с нами очень обходительным, но под его предупредительностью тоже скрывалась враждебность. Даже я это замечала. Родители ему щедро платили за услуги, больше, чем кто- либо из жильцов мог себе позволить, потому он был с нами предупредителен, но, если бы он мог, наверное, переметнулся бы на сторону иных жильцов, которые к тому же были ему близки по классовой принадлежности.

Начались мои школьные будни. Каждое утро либо моя мама, либо отец, но чаще всего Зоя отводили меня в школу и забирали со школы домой.

Дядя Миша бесперебойно обеспечивал наши камины дровами, и благодаря ему у нас было тепло. Мне кажется, наша квартира была самым теплым местом во всей Москве. В те годы люди перебирались из больших квартир в маленькие, даже в комнаты или в кухни, то есть в любое помещение, которое можно было обогреть. А мы жили роскошно, как будто время остановилось на стрелке дореволюционных часов.

Стоит также сказать, что зима 1921 года была суровой. Людей заботили две вещи, дрова и еда. Я не особенно вникала в нашу ситуацию, но до меня доносились отголоски разговоров, долетали фразу, сеявшие беспокойство. Либо мои родители обсуждали вопрос, где достать кусок мяса, либо бабушка начинала плакать и говорить, что мы все умрем от голода, либо Зоя возвращалась домой с пустой сумкой, после целого дня, проведенного в поисках продуктов.

У ее родителей в деревне под Москвой было небольшое хозяйство, где они раньше разводили свиней и держали корову, дававшую уникальное количество молока. Потом корову забрали, свиней забили, но все- таки что- то им удалось сберечь в закромах. Иногда Зоя ездила в деревню и всегда возвращалась либо с куском мяса, либо с салом. Но такие поездки были опасны, потому что военизированные отряды обыскивали пассажиров, возвращавшихся в Москву из деревень.

Позже я пыталась понять, почему мои родители не эмигрировали, как это сделали многие их коллеги и друзья. Ответ напрашивается сам собой. Как моя бабушка, так и сестра отца не верили, что советская власть долго продержится. А она не только держалась, но и укреплялась.

Однажды выходя из дома, я встретила дядю Мишу.

-Добрый день, барышня. Что вы сегодня ели на обед? — спросил он с подобострастной улыбкой.

-Как что? удивленно ответила я.- Суп.

-Мясной суп?

-А какой же еще? Да, мясной. С овощами.

-А что еще?

-Котлету.

-Тоже из мяса?

-Конечно.

Он засмеялся:

-Как вы наивны. Кто же теперь ест мясо? В лучшем случае, это была кошечка.

-Не может быть! — воскликнула я.

— Если не кошечка, то собачка.

Мне пришло в голову, что уже много месяцев я не встречала в нашем дворе ни кошек, ни собак, и меня охватило неприятное чувство.

Я вспомнила об этом разговоре много лет спустя, когда началась война и вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады. В конце ноября 1941 года около магазина, где мы получали по карточкам наш хлебный рацион в течение нескольких дней я встречала белого пуделя, молча стоявшего на задних лапах с вытянутыми передними. Там были и другие собаки, но этот мне особенно запомнился. А потом больше я его не видела. Как не видела ни кошек, ни собак, ни голубей. Все они исчезли.

Как -то после одной из поездок в деревню Зоя вернулась домой в слезах.

Моя мама ее спросила:

-Что случилось? И где твоя сумка?

Oна рассказала, что желая поскорее добраться до дома, на Савеловском вокзале наняла извозчика. В вагоне с нею ехал молодой мужчина, который оказался милым собеседником и во время обысков защищал ее от солдат, заявляя, что она его сестра и что у нее нечего отбирать: «Обыщите меня». И он открывал сумку, делая вид, что все из нее вытряхивает. Там действительно ничего не было. Он сумел разговорить солдат, и увлеченные его шутками, они едва взглянули на Зою. Хотя всем было ясно, что просто так никто в деревню не ездит.

И когда по прибытии на вокзал он попросил Зою, не согласится ли она его подвезти, у нее не было возражений. Первый раз в ее голову закралось подозрение, когда он велел извозчику:

-Послушай, довези вначале меня, а потом уже ее.

Зоя подумала: «Понимаю. Он хочет доехать до дому за мой счет».

Но она увидела, что извозчик повернул совсем не в ту сторону, куда ей надо ехать. Коляска удалялась все дальше от центра в сторону окраин. Зоя испугалась и потребовала, чтобы кучер повернул назад.

В этот момент ее попутчик к ней наклонился и сказал:

-Молчи. Сиди тихо, а то я не только твою сумку заберу, но и жизнь.

От испуга она закричала и начала рыдать. Извозчик, который ранее думал, что они вместе и не обращал на них никакого внимания, тут повернулся и пробурчал:

-В чем дело?

Зоя крикнула:

-Поверни назад! Мне нужно на Поварскую. Домой!

В этот момент мужчина схватил ее сумку, спрыгнул и был таков.

Зоя продолжала рыдать, но нашла в себе силы закричать:

-Гони! Скорее!

Коляска помчалась по улице, подпрыгивая на ухабинах, кренилась на поворотах, и извозчику стоило больших усилий удержать ее от того, чтобы она не перевернулась. Зоя сидела, вцепившись руками в поручни, и молилась. Вот так она добралась домой.

Мы окружили бледную испуганную женщину с залитыми слезами щеками, которая приговаривала:

-Родители дали мне кусок мяса и масло. А еще овощи. Он все утащил. Как же я не догадалась, что это был жулик. Сама виновата, что поверила. Сама!

Мама ее успокаивала:

-Дорогая, все в порядке. Ты жива и невредима. Дверь закрыта. И тот тип не знает, где ты живешь. Так что не бойся.

Потому что Зоя опасалась, что он будет ее подкарауливать у дома.

После долгих разговоров моя мама пошла к директору театра и попросила прикрепить ее к специальному распределительному пункту, где получали продукты члены партии и их семьи. Так что теперь Зое не нужно было предпринимать опасные поездки в поезде. Но она по-прежнему ежедневно совершала обходы нескольких рынков, находящихся в нашем квартале. Их даже трудно называть рынками, настолько жалки были эти скопления народа, продавцов и покупателей. Зоя проводила на них долгие часы, но почти всегда возвращалась с чем- то съедобным. Иногда я ее сопровождала, и пока Зоя обсуждала условия покупки, я рассматривала продавцов и вынесенные на продажу товары. Это были книги, кружевные вуали, скатерти и салфетки, одежда. Некоторые продавцы, главным образом, пожилые, стояли на коленях, их глаза выражали немую мольбу купить что- нибудь. Покупатели разыскивали продукты, крупу. Если кто-то продавал съестные товары, они не были выставлены вот так напоказ, а упрятаны, и заинтересованные покупатели вначале обсуждали с продавцами условия сделки. Это было первым этапом, и лишь после достижения договоренности происходил обмен денег или вещей на продукты.

Как большинство жителей столицы, мы начали испытывать недостаток продуктов. Пришло мрачное время. После наступления темноты мало кто отваживался выходить на улицу. Город был неосвещен, по ночам становилось очень тихо, и потому всякий незнакомый звук пугал. Если кто- то появлялся на улице, то он старался держаться ближе к стенам домов, по возможности сливаясь с ними. Все передвигались как бы ощупью, и угадав присутствие другого пешехода по скрипучему звуку снега под его ногами, замирали, стараясь понять, насколько тот другой был опасен. Циркулировали пугающие слухи. Люди шептались о бандах бандитов, группировках убийц, о каких-то особых шайках попрыгунчиков, которые на специальных ходулях способны были забраться в квартиры на верхних этажах. Они действовали по ночам, и от них не могли защитить даже самые прочные замки. Эти слухи наводили ужас и добавляли к атмосфере неопределенности и ожидания нового несчастья.

Как ни старались родители оградить меня от таких слухов, я чувствовала напряжение в воздухе, страх и нервозность в поведении людей.

Как -то я спросила отца:

-Где твой друг художник Сысоев, который нам показал храм Афродиты в Крыму?

Комнату наполнило неловкое молчание, потом я увидела, как мои родители обменялись взглядами. Не глядя на меня, папа ответил:

-Скорее всего, он уехал в Грецию.

-Почему в Грецию?

-На раскопки, — подхватила моя мама. – Да, да, там теперь ведут раскопки недавно обнаруженных захоронений.

Я приняла объяснения и вскоре позабыла о Сысоеве. Но неожиданно его имя снова всплыло в нашем доме.

-Бедный Николай, — произнес мой отец в тот момент, когда я проходила мимо столовой. –Настоящий знаток античной культуры, каких в России почти не оставалось. Он был последним.

-Александр, надо пойти в церковь и помолиться за упокой его души.

-Не понимаю, как он мог быть таким наивным, что вернулся в Москву. Уж лучше бы оставался в Крыму.

Я замерла в коридоре. Мне стало понятно, что он вовсе не в Греции, а похоронен в Москве. Только одно оставалось неясным, как и почему он умер.

Хотя мы жили в условиях, о которых большинство москвичей могли только мечтать, реальность вторгалась, и зачастую в самых неожиданных формах. Однажды Зоя встретила меня после школы, не говоря ни слова, укутала меня поверх пальто толстым шерстяным шарфом, взяла мой портфель и вывела из здания.

-Почему ты молчишь? – спросила я. – Что- то случилось?

-Дома расскажу, — донесся ее шепот из -под высоко поднятого воротника. – Дома.

-Ты плачешь?

Она повернулась ко мне, я видела, что она не плакала. На ее лице было написано такое отчаяние, что испугало меня больше слез.

-Скажи,- просила я.

Как только мы вошли в квартиру, она разрыдалась.

-У моих родителей комиссары забрали все зерно, даже посевное. Когда придет весна, им нечего будет сажать, значит в следующую зиму мы умрем от голода.

Глядя на покрытые снегом улицы, мне не верилось, что придет весна, что наступит тепло и распустятся деревья. Но у крестьян свои отношения с природой. Будь то революции или коммунисты, весной нужно сажать, а осенью собирать урожай, иначе жизни не будет.

Так я узнала о начале новой кампании продразверстки или Военном Коммунизме, когда у крестьян изымались зерно и другие продукты питания в пользу рабочих. Но я ни разу не слышала о тех рабочих, которым это досталось, а вот крестьяне оказались в трагической ситуации. Назывались страшные цифры, сколько миллионов крестьян поумирали, сколько бежали в города, где пополнили ряды нищих и бездомных, сколько детей оказались сиротами.

Зоя считала себя счастливой. Не только у нее была работа в городе, но ее две сестры тоже были пристроены. Мама нашла им места домработниц у своих коллег по театру.

Теперь она проводила все время в театре, желая вернуть свою форму как вокальную, так и актерскую. Во- вторых, она опасалась, что ее защитник Луначарский долго не удержится на посту министра в правительстве большевиков. Уж слишком он отличался от остальных.

Когда к нам приходила моя бабушка, это был специальный вечер. Она грезила о том, чтобы снова вернуться в свое имение на Украине. Москва, климат, люди ее пугали, и она верила, что ей будет лучше в Гуляйполе .

Мой отец и его сестра и слышать об этом не хотели. Теперь поездки через Россию сделались еще более опасными, чем, когда мы возвращались в Москву из Крыма.

-Нестор Махно отдал приказ не трогать Кернеров, – настаивала бабушка.

Мой отец возражал:

— Что вы будете делать, если его убьют? При его профессии такой конец вполне логичен.

Эти слова оказались провидческими. Несколько дней спустя мои родители прочитали в газетах, что банда Махно была ликвидирована, те из бойцов, кто пожелали, вступили в ряды Красной Армии. Сам Нестор Махно погиб в сражении.

Мы все помолчали, почувствовав даже что- то вроде сострадания.

-Жаль, что он не смог осуществить свою мечту,- сказал мой отец, имея в виду создание крестьянской республики. Мне хотелось узнать, что сталось с его преданной Марусей, той красивой и жестокой молодой женщиной, но об этом в газетах ничего не было сказано. Позже мои родители узнали, что эта информация была неверной. Махно не был убит, а только ранен, и после поражения бежал в Польшу.

После этих новостей моя бабушка уже не настаивала на возвращении в Гуляйполе.

Тут мне хочется сказать несколько слов о семье моей мамы.

В отличие от моего дедушки с отцовской стороны, который был известным банкиром и индустриалистом, владельцем чугунолитейного завода, моя мама происходила из семьи обедневших дворян, у которых было небольшое имение в Рязанской губернии. Этот район был сельскохозяйственным, там выращивали зерно и овощи. Думаю, что мои бабушка и дедушка не могли прожить на те доходы, которое оно приносило, а скорее всего, что не приносило, и в начале ХХ века они присоединились ко многим тысячам обедневших дворян, которые вступили в ряды профессиональной интеллигенции. Так мой дедушка стал сельским доктором, а бабушка — учительницей. Она была одной из первых в России женщин, получивших университетский диплом, окончив Бестужевские курсы, как назывался Петербургский университет для женщин. Курсы давали гуманитарное образование, а также готовили врачей и медицинских сестер, и его диплом приравнивался к университетскому.

Когда их старшая дочь Анна выказала музыкальные способности, и у нее обнаружился хороший голос, ее отправили в Петербург поступать в консерваторию. Директором Петербургской консерватории в то время был известный композитор Александр Глазунов, автор балета «Раймонда», популярного и поныне. Александр Глазунов руководил Петербургской консерваторией до 1928 года. Потом он эмигрировал в Париж, где вскоре скончался. Моя мама была принята на вокальное отделение.

Она обладала замечательным драматическим сопрано необычного томного тембра и большого объема. Еще будучи студенткой, она начала участвовать в концертах и оперных спектаклях. Обычно только опытные певицы отваживаются исполнять вагнеровские роли, требующие от солистов большой зрелости, выносливости и вокальной техники, иначе если певица не достигла определенного технического уровня, есть опасность, что эти партии могут повредить голосу. Но моя мама уже в возрасте 22 года исполняла главные роли из опер Вагнера, такие как Синтра из «Летучего Голландца», Изольды из «Тристана и Изольды», Брунгильды из «Кольца Нибелунга», не говоря о ролях русского оперного репертуара. Едва окончив консерваторию, она была приглашена в частную Московскую труппу Саввы Мамонтова.

— Когда Анна поет, мне кажется, мое сердце готово расплавиться. Ее голос уводит нас в другую сферу, в иную жизнь. У меня тоже когда то был неплохой голос, и меня всегда интересовал театр, актеры, — говорила моя бабушка Цецилия, — но мой отец и слышать ничего не хотел о театре. Я мечтала участвовать в постановках нашей местной любительской труппы, а мой отец вообще запретил дома всякое упоминание о сцене. Может, когда ты вырастешь, тоже станешь певицей, как твоя мама.

Я сидела на диване в нашем салоне, как мы называли музыкальную комнату. Рядом со мной была бабушка, и мы рассматривали альбомы с фотографиями мамы, газетные рецензии на ее спектакли, посвященные ей статьи и афиши спектаклей. Эта комната, поскольку мы ее не использовали регулярно, а только время от времени, не отапливалась. Мои родители иногда старались экономить, и теперь я чувствовала, как меня пронизывал холод, но не решалась пошевелиться, чтобы не спугнуть бабушкин энтузиазм. Не так уже часто ей удавалось найти желающих слушать ее рассказы и воспоминания. А для меня все, что касалось мамы, было дорого. Потому даже уже совсем замерзнув, мы продолжали рассматривать фотографии мамы в разных ролях. В этот день занятий в школе не было, мама, как обычно, отправилась в театр, а Зоя совершала обход рынков.

-Только одно я не одобряю, хотя меня никто не спрашивает. — Я навострила уши. — Уж слишком мало времени она проводит дома. Все только театр и театр. И конечно, я мечтаю о внуках. Как раньше было — чем больше, тем лучше. Какие раньше семьи были! – Она произнесла мечтательно. — Многочисленные, с большой родней, обеспеченные, веселые. Когда все собирались, какое это было чудесное зрелище.

Ее заявление меня смутило. «Больше внуков!?» Я привыкла себя чувствовать самой маленькой и самой любимой, и верила, что мое положение незыблемо. А что если? Тогда я не буду принцессой в сердцах моих родителей?

Бабушка пробормотала:

-Все- таки я надеюсь дожить до того момента, когда еще раз увижу крошечное существо, продолжение меня, Моисея, плоть от плоти нашей. Как бы он обрадовался, мой незабвенный, рано ушедший муж!

Она помолчала.

–Хотя, наверное, это неправильно. Кто теперь думает о детях? К чему приносить в этот жестокий мир новых страдальцев? Разве наши родители думали, что нам достанется такая судьба? А мы то знаем, что их, бедные нерожденные души, ожидает.

— Анна посвящает всю себя театру, своей карьере. Я понимаю, что после двухлетнего отсутствия она старается восстановить свою форму. Мой сын –удивительный муж. Он для жены сделает все возможное, и даже невозможное.

«Но мама сделает все для него», подумала я, вспомнив, как мама отвоевала нашу квартиру.

Наши головы склонились над альбомами с мамиными фотографиями. Несмотря на трудности нашей жизни, ежедневные проблемы, требующие немедленных решений, как например поиски пропитания или дров, мой отец, не упуская случая, заполнял альбомы фотографиями. Мама его шутливо называла «Мой Босуэлл», имея в виду автора биографии Самюэля Джонсона, английского энциклопедиста XVIII века, составителя знаменитого словаря английского языка. Такая похвала моему отцу очень полюбилась. Эти альбомы были трогательным свидетельством его преданности к жене, и мне кажется, что некоторые дошедшие до наших дней страницы из них трепещут от любви и даруют частичку ее всем тем, кто прикасается к этим пожелтевшим страницам. Даже сейчас, спустя сто лет.

Неожиданно моя бабушка воскликнула:

-Ты только взгляни, как она тут прекрасна. Это сцена из «Тристана и Изольды».

На фотографии моя мама стояла на авансцене, пышные белокурые волосы струились по ее спине почти до пят, солист в роли Тристана в нескольких метрах от нее протягивал к ней руки, не отрывая от нее взгляда.

-Я никогда не встречала женщину с такими прекрасными волосами, как у Анны, — сказала моя бабушка. — Только подумай, она пела вагнеровские роли без парика, с собственными волосами.

-На этом портрете, — она указала на мамин портрет, висевший над роялем. — Художник изобразил Анну в партии Татьяны в тот момент, когда она пишет письмо Онегину. Она исполняла эту роль на выпускном экзамене в Консерватории и заслужила похвалу Александра Глазунова. Ты хочешь услышать историю создания портрета?

В знак согласия я кивнула головой и приготовилась слушать.

Как- то мой отец решил заказать портрет жены одному известному московскому художнику. Как водится, моя мама не могла найти время для позирования, и художник не мог закончить портрет.

Наконец он пригласил моих родителей прийти в мастерскую и оценить работу. Мой отец нашел, что портрет хорош и что мама на портрете походила на его прекрасную жену. После того как они ушли, окрыленный художник решил немного приукрасить портрет и к светлым блондинистым волосам мамы добавил красный тон.

Когда портрет был доставлен в наш дом и повешен на заранее выбранное место, художник отошел в сторону, ожидая похвал. Вместо этого наступает долгое молчание. Оно длится и длится.

Он начинает нервничать и спрашивает моего отца:

-Что вас не устраивает?

Отец произносит:

-Волосы. У моей жены никогда не было рыжих волос. Она золотая блондинка. Так я ее всегда именую — моя золотоголовая Анна. А вы что нарисовали?

Художник опешил. Он был настолько уверен в успехе портрета, что даже поместил его в раму.

-Прошу вас, перепишите, сделайте, как было первоначально.

Представляю разочарование художника, но, тем не менее, он вернул волосам первоначальный золотистый цвет. С тех пор портрет всегда украшал нашу музыкальную комнату. Мне мама рассказывала, что как только они возвращались в квартиру, ее муж первым делом спешил в музыкальный салон, проверить, на месте ли портрет. Он его называл «наш талисман, «наш ангел хранитель», имея в виду знаменую русскую икону XI века безымянного иконописца «Ангел- златые власы». На ней изображено крупное лицо с ясными, тщательно выписанными глазами и прядями золотых волос, обвивающих голову. Когда я приезжала в Ленинграде последний раз, эта икона была в Русском музее.

-Если бы не война, Анна стала бы звездой мировой величины. У нее для этого есть все, талант, голос, красота.

Моя бабушка вздохнула и устремила глаза в пространство:

-Может, это еще случится. После того как большевистская власть падет, и все вернется в дореволюционное состояние.

Я знала, что последует за этими словами.

-И мы все поедем в Гулялйполе.

Услышав мое бормотание, бабушка сказала с упреком:

-Грех смеяться над моими мечтами. Я стараюсь казаться сильной, но в моем сердце поселилось отчаяние. Мне страшно, не хочется ничего этого видеть. Проще говоря, мне не хочется жить. А ты смеешься.

Я посмотрела на ее маленькую сгорбленную фигурку, завернутую в шаль, с покрасневшими замерзшими руками, которые она прижимала к груди, и сказала:

–Я не смеюсь. Расскажи мне еще о маме.

Она перевернула страницу и сказала:

-Посмотри.

Я увидела маму в роли Лизы из оперы «Пиковая дама». На маме было очень красивое голубое платье, которое мне показалось знакомым.

-Анна часто выступала в концертах, сольных и с другими солистами, особенно до начала войны. В этом платье она любила исполнять религиозную музыку. Посмотри внимательно, оно украшено жемчужинами, которые, когда она двигалась, сверкали как слезинки. Анна как- то мне сказала, что печаль, выраженная в религиозной музыке или в таких вещах, как Шубертовский «Зимний путь» сочетается с ее голубым платьем, пробуждает эмоции в душе исполнителя, благодаря которым он может воспариться над землей и почувствовать страдания других. Посмотри, что тут написано. Она процитировала:

«Молодая выпускница Санкт Петербургской консерватории Анна Кернер продемонстрировала выдающийся талант и удивительное проникновение в глубину произведения. Мы советуем всем любителям музыки следить за развитием этого молодого дарования. У нее есть все, чтобы стать выдающейся певицей нового поколения. Будем следить, насколько оправдается наше предсказание, и как эта выпускница будет осваивать одну вокальную вершину за другой».

Бабушка отложила альбом.

— Критик подтверждает мое мнение. Верь мне, что твоя мама могла бы быть звездой на европейских сценах.

-Ты так говоришь, как будто все кончено.

-Прости меня, моя девочка,- бабушка подняла на меня виноватые глаза. – Мне печально, а от печали еще не изобрели лекарства. Мой муж умер, я лишилась дома, мне не осталось на земле места.

Как я поняла гораздо позже, бабушка была права. Если бы не Гражданская война и не последовавшая за ней разруха и коммунизм, Анна Кернер могла бы прославиться в Европе как новая Полина Виардо или Мари Малибран.

Такой разговор был единственным, и потому он так ясно запечатлелся в моей памяти, как будто произошел вчера.

Стало совсем темно, и мы включили электричество. Неожиданно в коридоре послышались шаги. Кто- то шел торопливо по направлению к музыкальному салону. Мы переглянулись, потом бабушка поднялась, выпрямилась и выжидаючи посмотрела на дверь. Мы знали, что мама в театре, а Зоя обходит рынки в поисках пропитания. Мой отец никогда ранее самого позднего часа дома не появлялся. Как будто что- то почувствовав, я ринулась к двери и очутилась в объятиях мамы.

-Ленуша, дорогая. Собирайся, поскорее. Мы поедем в театр. Вы тоже, Цецилия.

Глядя на наши растерянные физиономии, она объяснила:

-Сегодня я пою Татьяну, а Федор будет петь Гремина. Как бы это не стало последней возможностью услышать нас вместе. Федор решил переехать в Петербург.

Мы переглядывались, совершенно не ожидая такого поворота событий. Я в панике не могла придумать, что мне надеть.

-Что вы стоите? У меня мало времени. И экипаж внизу. Ждет нас.

Бабушка что- то бормотала, разводя руками, рассматривая свои ботинки на толстой резиновой подошве, совсем не подходящие для посещения оперного спектакля.

-Анна, так не делается. Раньше, если мы планировали провести вечер в оперном театре, да и не только в оперном, в любом, мы заранее собирались, выбирали платье, драгоценности. В этой спешке я не могу. Ты хотя бы утром нас предупредила. Как мне пойти в театр в этом наряде? — Она указала на темную вельветовую юбку и серый жакет, из- под которого виднелся кружевной воротничок белой шелковой блузки. Как я уже говорила, моя бабушка всегда была элегантной, и даже сейчас по мере своих сил старалась выглядеть достойно.

-Посмотрите на Ленушу.

Они обе взглянули на меня, стоявшую с разинутым ртом, и расхохотались. Мама схватила меня и расцеловала:

-Ленуша, иди сюда, я тебя одену. — Она поспешила в мою комнату. Я побежала за ней.

Мамино хорошее нестроение нас заразило. Я понимала, что бабушка ворчала просто так, для вида, а на самом деле была польщена, что Анна ее тоже пригласила в театр.

Проходя мимо бабушки, мама наклонилась и напела ей веселую арию из оперетты «Перикола»:

-Дорогая Цецилия, в этой блузке вы будете самой элегантной дамой в театре. Кто сейчас думает об одежде? Да, думают, но только с одной целью — чтобы одеть что- то потеплее, чтобы не простудиться, или выдержать до конца спектакля. Предупреждаю, в зале холодно. Наши зрители все сидят в пальто. Мы даже отпустили гардеробщиков за ненадобностью. Никто не снимает шляп и шапок, загораживая некоторым зрителям сцену, но делать нечего. Холод есть холод. Военные сидят в шинелях, им лучше всех, их шинели теплые.

-Мама, ты на сцене выступаешь в шубе? — Я была озадачена.

— О, нет. На сцене мы все в костюмах. Там все настоящее, и декорации, и костюмы. Пора вам начинать ходить на спектакли, а то вы ничего не знаете и думаете, что мы в театре балуемся. Если поспешите, то увидите все своими глазами. Готовы? Тогда вниз.

Этот вечер стал первым случаем, когда я увидела маму в оперном спектакле. Иногда родители водили меня на концерты, но для оперы они меня считали слишком маленькой, опасаясь, что мне будет трудно высидеть несколько часов, слушая пение и музыку. И потом они думали, что у меня еще будет много возможностей увидеть маму на сцене. Даже мой отец из -за своей занятости редко бывал на спектаклях жены, надеясь наверстать все в будущем, когда жизнь наладится. Я выросла с убеждением, что оперный театр представлял собой загадочный религиозный орден, что там происходят чудеса и попавшим туда открываются необыкновенные секреты.

Я не раз слышала маму, когда она пела дома для гостей или разучивала партии с аккомпаниатором, но это случалось редко. Теперь мама готовила партии и репетировала роли с партнерами в театре, а не дома. Наша служанка Зоя была очень удивлена, когда узнала, что моя мама певица и солистка, так как она ни разу слышала ее пения.

Перед тем, как покинуть квартиру, моя бабушка попросила:

-Прошу тебя, Анна, оставь записку Александру, а то он увидит пустой дом и обеспокоится.

По дороге в театр моя мама, которая по -прежнему была в приподнятом настроении, шутила с кучером, смеялась, когда мы пугались внезапных поворотов дороги и моя бабушка вскрикивала, а я в испуге прижималась к ней.

-Анна, я не хочу свалиться в канаву. Если коляска перевернется, нас придется вытаскивать. Или мы надолго застрянем на обочине и продрогнем. Я стара для таких приключений.

Мама попросила кучера двигаться потише, и в ту же секунду он закричал:

-Берегись! – и резко повернул вправо, проехав в одном шаге от двигавшейся нам навстречу коляски.

-Я говорю тебе, — вскрикнула бабушка, — что мне страшно, а ты меня не слушаешь!

Я сидела между ними, чувствуя себя в безопасности. Но все- таки слова бабушки меня нервировали. Главное, чего я опасалась, что какое- нибудь глупое столкновение лишит меня возможности услышать маму и Шаляпина. «Даже представить себе не хочу,- говорила я себе, — что мы не попадем в театр», а тем временем коляска неслась, перепрыгивая через сугробы и объезжая самые угрожающие. Моя бабушка, устав от волнений, уже безразлично взирала на очередные, встававшие на пути препятствия, и снова начала переживать по поводу своего наряда.

-Ну как это можно? В таком виде появиться в Большом театре!?

Мама целовала бабушку:

-Все хорошо, Цецилия, все хорошо.

В театре нас провели в особую ложу для приглашенных. Она была расположена на уровне бенуара с правой стороны зала. Мы сели на наши места в первом ряду. Эти боковые ложи были расположены таким образом, что практически составляли часть сцены, отделенные от нее невысоким барьером, покрытым темно красным бархатом. Свет погас, и опера началась. Но я упустила начало первого акта, потому что каждую минуту ожидала появления на сцене мамы. И только представьте мое изумление, когда совсем неожиданно я ее увидела в двух шагах от меня. Мама появилась неожиданно, на ней было розовое муслиновое платье, ее длинные пышные волосы были заплетены в две длинные косы, которые спускали по ее спине почти до полу. Ее появление было встречено аплодисментами, к которым мы с бабушкой присоединились. В нашу ложу кто- то вошел, но я, совершенно поглощенная спектаклем, не повернула головы. Все мое внимание было направлено на маму. Она выглядела такой молодой, тоненькой, наивной и ранимой девушкой. Потом она и другая певица, исполнявшая роль сестры Татьяны Ольги, забегали по сцене и вокруг качелей, воздвигнутых посреди сцены. Мама была права, костюмы были настоящие, театральные, декорации тоже.

Для этого периода в истории русского оперного искусства моя мама была редким явлением. Она не только обладала прекрасной фигурой, но была высокой и стройной, представляя в свои 35 лет разительный контраст с другими солистками, некоторые из которых отличались необъятными талиями и двигались по сцене как груда кирпичей. Она любила плавание, атлетику, занималась верховой ездой. Ее красивая внешность служила еще одной чертой, добавлявшей ей очарования.

Кроме того, как я уже говорила, у нее были необыкновенные волосы. Если бы у меня не было доказательств в виде фотографий, никто не мог бы поверить, что такое существует в природе. Даже в зрелом возрасте она могла обернуть косы вокруг головы два раза, то есть их длина доходила если не до пят, то, по крайней мере, до талии. Когда я вспоминаю маму моего детства с распущенными волосами, она мне представлялась сказочной принцессой.

В сцене письма Онегину письменный столик стоял почти вровень с барьером нашей ложи, и если бы я хотела, то могла протянуть руку и коснуться мамы. В тот момент, когда я слушала музыку, видела мою маму на сцене, внутри меня что- то происходило. Впервые в жизни я поняла, насколько прекрасно пение, каким уникальным инструментом является человеческий голос, как необыкновенно то, что моя мама совершает своим голосом. Ее глубокое сопрано наполняло зал, ее лицо выказывало эмоции девушки, обманувшейся в любви. Я видела в ее глазах настоящие слезы, и я плакала. Нежные слова, простые и трогательные, превращались в квинтэссенцию жизни. В зале раздавались посторонние звуки, кашляли, шептались, но меня ничто не отвлекало и не беспокоило. Я слышала только голос мамы. Мы с ней объединились, стали одной вселенной, отдельной от остального мира, и жили в этом замкнутом пространстве.

Строчки из арии «Я вам пишу, чего же боле?» до сих пор занимают особое место в моей памяти. И моя мама, моя прекрасная мама за письменным столом, распущенные волосы струятся по спине, покрывая ее до пят. Вот так, в возрасте девяти лет я впервые услышала «Евгения Онегина».

Занавес опустился, мы пошевелились, посмотрели друг на друга. Щеки бабушки еще были мокрыми, и она начала судорожно рыться в сумочке, разыскивая свой носовой платок. Зал пустел, публика с шумом пробиралась по рядам, переговаривалась, а мне хотелось им всем крикнуть, что моя мама исполняла роль Татьяны, что она самая лучшая певица на свете, и что я ее дочка. Дверь в ложу растворилась, и служащий в красной ливрее пригласил нас пройти за ним.

Он спросил бабушку:

-Как вам понравился спектакль?

Она остановилась, сердито на него посмотрела и сказала:

-Разве найдутся в зале такие, кому он не понравился?

От природы я была застенчивой и стеснялась посторонних, несмотря на то, что в нашем доме бывали гости и что мы иногда ходили с визитами к папиным родственникам. Но при незнакомцах я боялась показаться смешной, неловкой, потому обычно молчала и жалась к родителям. Так и тут, очутившись за кулисами и увидев оживленные группы из певцов в костюмах, музыкантов во фраках и приглашенных вроде нас, я зажалась. Думаю, что моя бабушка тоже чувствовала себя не очень удобно. Мы стояли у выхода на сцену и не осмелились подойти к маме, окруженной людьми. В чудесном темно красном бархатном платье, со сверкающей диадемой в волосах она искрилась как звезда. От нее исходило сияние успеха, которое приходит, когда ты знаешь, что совершил что- то хорошее. Мы слышали ее смех, ее певучий голос, отвечающий на вопросы. Рядом с ней был Шаляпин.

-Это он! Шаляпин! – выдохнула моя бабушка.

Было шумно, потому что рабочие уже начали разбирать декорации, унося тяжелые предметы за кулисы, где слышался непрерывный шум работающих лебедок. Грузовые лифты со скрипом торопливо сновали вверх и вниз. Уже опустился металлический занавес, отделивший от нас зрительный зал, из которого еще раздавались одиночные аплодисменты.

Два мира после окончания представления снова оказались разъединенными. Соединившись на короткое время, создав мгновение чуда, увлекая зрителей магией искусства, они снова стали самими собой, один – публикой, уже начинавшей забывать об увиденном чуде, и актерами, создавшими это чудо. Участники спектакля оставались в сценических костюмах, я увидела танцоров в русских нарядах, кордебалет в придворных платьях, но главным был Шаляпин. Он оставался в гриме. Никто не спешил уходить.

К нам подошел Шаляпин.

-Добрый вечер, барышня. Вы пожаловали в театр, чтобы увидеть успех вашей мамы?

Я кивнула головой.

-Правильно сделали. Эту роль Петр Чайковский создал для Анны. На сегодняшний день в России не существует другой Татьяны. Ваша мама уникальна.

В этот момент к нам подошел немолодой человек в черном смокинге и с длинной курчавой бородой. Он схватил Шаляпина за руку и долго ее тряс.

— Простите, Федор Иванович, я должен вмешаться.

— На сегодняшний день в России нет другого князя Гремина, кроме вашего.

Из беседы я поняла, что этот человек был музыкальным критиком и давним знакомым Шаляпина.

— Верно говорите, — звучный голос Шаляпина заглушил остальные шумы. – Дорогой друг, умоляю тебя, скажи эти слова нашему директору. Пусть он из первых уст узнает мнение критиков. Если бы вы знали, как я устал сражаться за свои права. За то, что мне полагается по праву и по контракту.

-Все согласны? Все услышали? — Федор Шаляпин поднял руки. – На сегодняшний день в России нет другого такого Гремина. Это мнение московских критиков.

Все замолчали и повернули к певцу. А потом дружно зааплодировали.

-Барышня, мне льстит, что вы меня услышали в одной из моих лучших ролей.

Я молчала, не зная, что ему ответить, и повернулась за помощью к бабушке. На ее лице было написано абсолютное обожание, ее глаза, не отрываясь, смотрели на певца, не замечая никого вокруг.

Вполне удовлетворенный произведенным им впечатлением, он снова обратился ко мне:

-Вы тоже собираетесь петь в театре? Это очень тернистый путь. Предупреждаю вас заранее. И вам придется многое вынести, прежде чем вы обретете успех и славу. Бог знает, сколько мне всего досталось. Никому не пожелаю.

-Федор, перестань пугать детей. — Около нас стояла моя мама. — Ленуша понятия не имеет, что будет делать в жизни. И, кроме того, как ты можешь предвидеть? Ты не предсказатель.

Певец посмотрел на меня долгим взглядом, на его лице мелькнула едва уловимая улыбка.

-Анна, твоя правда. Никто ничего не знает. Но знаю одно, что сегодня ты была великолепна.

Он обнял мою маму.

-Пора избавится от грима и снова обрести мою физиономию.

Гримеры превратили Шаляпина в пожилого генерала, ему сделали насупленные густые брови, длинные завитые волосы, седые бакенбарды. На нем была генеральская форма, брюки с красными лампасами и китель с золотыми эполетами. Спектакль завершился, а он еще оставался в роли усталого генерала, а возможно, он действительно чувствовал себя усталым. Несмотря на все это, мне он очень понравился. Понравилось, что он отнесся ко мне серьезно, хотя я не ответила ни на один его вопрос, понравилось его вежливое обращение: «Барышня», понравилось, как мгновенно угадав ситуацию, увидев то обожание, которое было написано на лице бабушки, он отнесся к ней уважительно и перед уходом поклонился и поцеловал ей руку.

По дороге домой мы обсуждали различные сцены из спектакля, и мама делилась с нами своими мыслями и впечатлениями. Я чувствовала, что она была довольна своим исполнением и гордилась тем, что мы ее увидели в ее любимой роли.

Она спросила бабушку:

-Цецилия, как вам понравилась наша сцена?

-Анна, ты была замечательно, но Шаляпин! Шаляпин! У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность. Какой незабываемый вечер ты нам устроила!

— У нас нет другого такого баса. Во всем мире его нет. У него уникальный тембр. И он труженик, работает, не переставая. Вы знаете, что он выучил все вокальные партии и оркестровую партитуру! Этого никто не делает.

— Какой он милый, – продолжала моя бабушка. – Я бы никогда не подумала. Он со всеми так любезен, с нами, с поклонниками, с журналистами.

Mама засмеялась:

-Боже мой! Как вы наивны.

Бабушка замолчала, ожидая разъяснений.

— У него ужасный характер. Он очень тщеславен, полон собою, для него ничто не существует, кроме его особы. И он не выносит никаких возражений. Сегодня был очень удачный спектакль. Мы все старались, ничего не забыли и не перепутали, ни хор, ни оркестр. Но с ним никогда не знаешь, как все обернется. Если что- то идет не так, ожидай бурю. Он становится очень сердитым, начинает повышать голос, а потом переходит на крик, и в конце концов покидает сцену. Или бывает еще и так — если ему не нравится, как его принимают зрители, он может бросить в зал стул или что то еще.

— Как так? Во время спектакля?

-Именно так. Однажды я была свидетелем, как в зал полетел стул. В результате спектакль остановили. Но в его защиту скажу одно – он гений. Бог дал ему голос, актерский талант, внешность, трудоспособность, здоровье. Он — ядро труппы. Но он может быть груб с партнерами.

— Он груб с тобой?! – я была шокирована.

— Не беспокойся. Со мной никто не может быть груб. – Мама обняла меня и поцеловала.

-Если хотите, я вам расскажу о нашем знакомстве.

— Анна, пожалуйста, — пробормотала моя бабушка. – Ты поможешь нам позабыть о холоде.

— Я только что закончила консерваторию и была приглашена в театр Саввы Морозова в Москву. В то время Федор уже работал у него, и Савва ставил все оперы, где были басовые партии для Федора. Мы готовили постановку новой оперы Сергея Рахманинова « Алеко», в которой у меня была роль молодой цыганки Земфиры, а у Шаляпина роль старого цыгана — ее мужа. Я заметила, что Федор был ко мне не равнодушен, но вы знаете, это часто случается, когда солисты готовят спектакль и проводят много времени вместе. Однажды, когда я уже в гриме стояла за кулисами и готовилась к выходу, внезапно появился Федор. Он выглядел довольно пугающе, в гриме старца с длинными волосами и седой бородой. Приставив к горлу нож, он меня схватил и угрожающе сказал:

-Убью, если не станешь моею.

Я испугалась, и от неожиданности и страха не могла пошевелиться. Федор спел фразу из его арии:

–Тишина. Весь табор спит, но нет покоя в моей душе. – Это слова Алеко произносит перед тем, как убивает Земфиру. Пока он пел, я пришла в себя и в ответ пропела строчки из моей арии, те слова, которые произносит Земфира, перед тем, как ее разит нож: «Страшный муж, грозный муж, режь меня, жги меня… Я другого люблю, умираю любя».

Федор вонзил мне в горло нож, я почувствовала боль. Вот тут, видите. – Размотав свою шаль, мама указала на шрам выше ключицы с правой стороны. — Потекла кровь. Как только он увидел кровь, он пришел в себя. Схватил свою белую рубаху, зажал рану, вытер кровь и воскликнул:

-Что наделал?! Что я наделал!? – Рана была небольшая и кровотечение быстро прекратилось. Федор упал на колени, стал целовать мои ноги, умолял меня простить его. Я поняла, что он действительно был очень расстроен, и сказала ему:

-Федор, продолжим репетицию и забудем об этом эпизоде.

В труппе Мамонтова он меня научил основам оперного искусства, например как строить характер своего героя, он меня ввел в искусство совместной работы с дирижерами. Я восхищалась всем, что он делал, каждым его шагом, каждым его жестом, но я видели его вспыльчивость, непредсказуемость. У него в доме была тяжелая обстановка. Его дети вели себя как тени, боясь оступиться, произвести лишний шум или сказать громкое слово. То же самое относилось к его жене. Я поняла, что этот мужчина был не для меня. В конце концов, он тоже это понял.

Потом так случилось, что я возвратилась в Петербург, поступила в труппу Мариинского театра и снова встретила его. Теперь в Москве судьба нас свела, как в «Онегине».

Перед тем как уснуть, я услышала разговор родителей.

-Как прошел спектакль? — спросил мой отец.

— Очень хорошо. Цецилия и Ленуша были счастливы. Федор сказал, что собирается переезжать в Петербург к своей новой семье.

-Пусть едет. – В голосе отца прозвучало глубокое удовлетворение. – Спокойной ночи, любимая.

Но это был не конец отношений моей мамы и Федора Шаляпина. Их история напоминает мне классический роман, вроде «Отверженных» Гюго, где одни и те же герои встречаются, расстаются, снова встречаются много лет спустя и снова расстаются, и так продолжается, пока роман не заканчивается.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПЕРЕЕЗД В ПЕТЕРБУРГ

В тот вечер, описывая мужу впечатления о спектакле и о разговоре с Федором Шаляпиным, моя мама опустила кое какую информацию, в частности, произошедший между ними разговор, где прозвучали следующие слова певца: «Жаль, что ты здесь, а не в Петербурге. Только представь, какие спектакли мы бы с тобой там поставили. Ведь я теперь, как ты знаешь, художественный руководитель Мариинской труппы.»

Моя мама не знала, но запомнила.

-Если бы ты согласилась переехать в Питер, то могла бы в Мариинском выбирать любую роль. Ты моя лучшая партнерша. Не могу объяснить словами, но твое присутствие меня вдохновляет, я всегда пою лучше с тобой. Обещаю одно- если не приедешь, «Алеко» не будет поставлен на сцене Мариинского.

Он ухмыльнулся и подмигнул, намекая на тот самый эпизод с ножом, который произошел во время репетиции «Алеко» у Саввы Мамонтова.

Потом добавил, уже серьезным тоном.

-Еще одна важная деталь. Когда мы вместе, легче защищаться от атак завистливых коллег.

Моя мама удивленно на него посмотрела и сказала:

-Федор, что ты такое говоришь? Я не вижу никаких заговорщиков в Москве. И никто мне не завидует.

-Ты думаешь? Тогда пусть будет так. Лучше оставаться в неведении, чем сходить с ума от волнений. Но мой совет- держи ухо востро.

Когда моя мама была молодой начинающей солисткой, все в театре ее любили и хотели помочь, но, как только ее известность начала расти, ситуация изменилась. Ревность между солистами развивалась постепенно. Вначале были отдельные неприятности, неожиданные эпизоды, как не приготовленные костюмы, или отмены репетиций, или внезапная замена партнеров, а потом небольшие неприятности разрослись и превратились в более крупный заговор.

В тот вечер в Большом театре мама не придала значения словам Шаляпина. Она знала, что он был мнителен и подозрителен. Ему постоянно чудились интриги против него. Но у нее не было причин подозревать своих коллег по театру в нечестной игре. Вот поэтому она даже не упомянула мужу о предупреждении Шаляпина.

Как оказалось, подозрения Шаляпина оказались справедливыми. Моя мама начала улавливать странные сигналы. Во- первых, пошли слухи о ее покровителе Анатолии Луначарском, говорили разное, но главное сводилось к тому, что он утратил влияние в среде большевистских руководителей и его вот- вот отправят куда- то послом. Она понимала, что, если он покинет Москву, это не может не повлиять на ее положение в театре. Я слышала, как она жаловалась Цецилии, моей бабушке, что вместо того, чтобы петь в новой постановке «Руслана и Людмилы» главную роль, ей предложили партию второго плана, и даже не подходящую по голосу. Этот инцидент совпал с отъездом Луначарского.

-После моего возвращения такое случилось впервые, — подытожила моя мама.

Но моя бабушка, как и мы все, не была в положении давать советы моей маме. Единственное, что она сказала:

-Слушай, Анна, поговори с Луначарским. Спроси его, не замолвит ли он словечко перед директором. Ведь до сих пор он не отказывался тебе помочь. Почему не сейчас? Проблема ведь пустяковая.

-О, нет, — ответила моя мама. – Такие пустяки я обязана решать сама. Как можно беспокоить государственных людей из- за театральных раздоров!? Как будто ему нечего делать у себя в кабинете?

Мы с папой обратили внимание, что теперь мама все больше выступает с концертами и все меньше в Большом театре. Но, тем не менее, настроение у нее оставалось хорошим, она была полна планов и энергии. В то время жизнь вне дома меня не особенно интересовала. Главное не менялось. Мы были вместе, родители и я.

-Ленуша, я надеюсь, что ты хочешь научиться играть на рояле, не так ли?- сказала моя мама, войдя в квартиру. Рядом с ней стояла приятная молодая женщина.

Я молча смотрела на них.

-Вижу, что ты в восторге, и потому не знаешь, что ответить. Так вот, слушай. – Мама шутила и говорил быстро, чтобы не дать мне возможности сказать, что я не хочу, или что меня не интересует музыка. К чему было говорить мне о рояле, когда до этого никто не намекал, что мне пора учиться что- то делать.

-Позволь тебе представить мою коллегу Лину. Она тоже работает в Большом и живет недалеко от нас. И она согласна давать тебе уроки музыки.

С этого момента я начала учиться играть на рояле. Дважды в неделю в точно назначенное время раздавался звонок, я открывала дверь, и передо мной оказывалась моя учительница музыки, замерзшая, в полушубке, в мужской шапке ушанке. Слои одежды полностью скрывали тоненькую фигуру моей учительницы. Я наблюдала, как она освобождалась от одежды. Первой она снимала шапку, показывая светлые кудряшки и серьезные голубые глаза. Под полушубком оказывалась толстая шаль, а под шалью свитер. Замерзшими руками она развязывала тесемки на плоской папке с нотами, в которой приносила сборники упражнений для начинающих. Она говорила тихо, и по -моему, боялась всех и вся. Но удивительное дело, как только Лина садилась за рояль, она преображалась, становилась важной и начинала мне указывать, что делать. Даже ее голубые глаза темнели. Я не хотела испытать на себе ее гнев и потому очень старалась. Даже при том, что начало нотной грамоты, как знают все, кто когда- либо пытался играть на музыкальном инструменте, может быть занудным и скучным. Я разыгрывала гаммы, силилась их запомнить и также заучить положение пальцев на клавиатуре. Руки мне не повиновались, я видела, какие они неуклюжие и неловкие, но отказывалась сдаваться.

Наблюдая, как гибкие пальцы Лины порхали по клавишам, нажимали на аккорды, вызывая целую бурю звуков, так что трудно было поверить, что у нас в доме всего один рояль, я переходила от отчаяния к надежде, что и я в один прекрасный день смогу делать нечто подобное. Я удвоила свои усилия, и постепенно почувствовала прогресс. Мои пальцы стали лучше сгибаться и легче мне повиновались. «Неужели я тоже буду так играть?» — думала я. Никто не знал о моей тайной мечте: без маминого ведома мне хотелось освоить аккомпанемент к одной или двум ариям из ее репертуара, и в один прекрасный день ей проиграть, предвкушая ее изумление.

Обычно после завершения нудных гамм и этюдов Лина спрашивала меня, хочу ли я услышать какие нибудь пьесы для рояля. Я кивала головой, и в течение получаса она проигрывала для меня самые красивые и самые известные фортепианные мелодии. При этом она не забывала повторять – эта очень легкая, а эту ты можешь выучить уже сейчас. Такой подход способствовал моему желанию продолжать уроки музыки.

Oднажды по возвращении домой я застала моих родителей посреди жаркого спора. Заметив меня, они замолчали. Немедленно я заподозрила, что их спор касался меня, и тотчас же спросила:

-Что случилось?

Обменявшись взглядами с женой, мой отец ответил:

-Мы не знаем. Еще рано о чем то говорить.

Оказалось, что мои родители получили письмо от Ольги, младшей сестры моей мамы, которая жила сосвоей семье в Петербурге. Ольга писала, что они решили покинуть Россию и Петербург. Для моих родителей эта новость была как гром посреди ясного неба, потому что разрушала их веру в незыблемость основ, в семейные связи. Они надеялись, что, добравшись до Москвы, тут устроившись, они смогут строить будущее, и что постепенно все придет в норму. Они приняли как неизбежное, когда эмигрировали их друзья и знакомые, но тут впервые вопрос коснулся их близких родственников. Решение Ольги ставило под сомнение их собственные идеи о том, правильно ли они поступают и поступили. Они надеялись, что прежний порядок восстановится и готовы были ждать этого момента. А тут нашлась молодая Ольга, которая сказала: «Баста. Время бежать с тонущего корабля».

Вот потому они не знали, что мне ответить. Вернее, они не знали, что ответить себе. Моя тетя Ольга жила вместе со своими родителями, то есть с моими дедушкой и бабушкой по материнской линии. И первая мысль, которая пришла в голову моим родителям, была о них.

Я услышала вопрос моего отца:

-Твои родители тоже уезжают?

-Нет, конечно. Я бы никогда так не подумала. — Мама поднялась и, пройдясь по комнате, добавила:

— Это еще не все.

Мой отец смотрел на нее удивленно. Я ничего не понимала, думая, что там еще может быть.

-Ольга предлагает нам занять их квартиру. Они оставляют все, мебель и вообще все. Мы должны решать быстро. В ней остаются мои родители, но для них квартира будет слишком большой. Ты сам понимаешь, встанет тот же вопрос: отопление. Если мы согласимся ее взять, то все останется как есть. А если мы не согласимся, то они переедут в другую, поменьше.

— Подожди, подожди. — Мой отец проговорил быстро, чрезвычайно возбужденный. – Как это так? Зачем переезжать в Петербург?! Мы тут прилично устроились. Все это стоило больших усилий. И теперь ты мне предлагаешь все бросить и начать с нуля. Как это так?

— Мое положение в театре становится сомнительным. Ты это видишь. А в Мариинском есть Федор. Кроме того, мы будем жить с моими родителями.

Я почувствовала заинтересованность мамы в перспективе переезда в Петербург.

-Все Федор и Федор, — мрачно выговорил мой отец.

— Александр, пожалуйста, не балагурь. Я говорю серьезно.

— Я очень серьезно тебе ответил, – сказал мой отец. – Попробуем взвесить все за и против. Что мы потеряем и что мы приобретем.

Никто не спрашивал моего мнения, и конечно я не осмелилась его высказать, даже если бы я его имела. Но мне нравилась перспектива снова увидеть Шаляпина.

Как обычно, мой отец поступил так, как хотелось его жене. Ни разу на моей памяти он не осмелился ей противиться. Сопротивляться или возражать ей — значило вызвать ее неудовольствие, а этого он не мог выдержать. Начались приготовления к переезду. Труднее всего было сказать его родственникам, особенно матери, моей бабушке Цецилии. Как я узнала, была душераздирающая сцена, бабушка плакала и говорила, что не представляет жизни без нас, без меня, что она жила надеждой увидеть всем вместе Гуляйполе и поклониться праху Моисея. Но будучи умной женщиной, она сознавала, что молодые решают свое будущее, а старшие члены семьи вынуждены с ними соглашаться.

Другим щекотливым моментом было расставание с нашей служанкой Зоей. Тут моя мама снова проявила энергию и нашла ей место у одной из театральных сослуживиц. Квартира была оставлена нашим родственникам, и моей бабушке досталась моя комната. Хочу надеяться, что это ее утешало, а не вызывало грустных воспоминаний.

Позже я попыталась понять причину, почему мои родители так легко согласились с идеей переезда в Петербург, и пришла к следующим заключениям. Во- первых, они оба считали, что этот переезд хорошо повлияет на карьеру мамы. Даже если Москва теперь была столицей государства, главным и самым престижным театром страны по-прежнему оставался Мариинский. Второе, как выяснилось, они оба любили Петербург и предпочитали его Москве.

В тот период я слышала частые разговоры о том, где лучше жить, какой город поспокойнее. Например однажды моя мама сказала отцу:

-Дорогой моя, честно говоря, я не возражаю снова очутиться в Петербурге.

-Согласен. Петербург блистательнее, чем Москва, — отвечал мой отец. — Но как мне страшно начинать все с начала.

Однако, расспросив своих коллег, он выяснил, что Путиловский завод в Петрограде, профиль которого соответствовал специальности моего отца, испытывал нехватку инженеров, так как многие погибли или эмигрировали. У него появилась надежда, что он сможет быстро найти работу в городе.

Период подготовки к переезду происходил стремительно. Как будто мощный круговорот нас подхватил и уносил в другой город, в другую реальность, и уже не было сил повернуть вспять. Я с любопытством ожидала следующей стадии на моем пути, думая: пусть будет иной город, иная школа, другие родственники, мамины, которых я едва помнила. В Москве моя учительница музыки была единственным существом, с которой у меня установились отношения. Я не познакомилась ни с одной девочкой, ни с одним мальчиком. Занятия в школе были нерегулярными, в классе было много переростков и с ними у меня не нашлось общего языка. По-прежнему главным для меня были мои родители, а все остальное — вторичным.

К тому же, мама уверила меня, что как только мы переедем, она сразу же в консерватории найдет для меня учительницу музыки, и школа тоже будет найдена.

Тут мне хочется объяснить, что скрывалось за решением родителей переехать в Петербург. Теперь я понимаю, что мои родители были наивными. Они хотели верить, что где -то существует место, где ситуация с продуктами лучше, чем в Москве, для них таким городом представился Петербург. Они обсуждали переезд, как будто отправлялись в Париж или в Италию, а вовсе не город, переживший Революцию и находившийся в той же стране большевиков. Возможно, несколько месяцев относительной стабильности заставили их утратить бдительность или они поверили, что все будет улучшаться. Иное мне не приходит в голову.

Как рассказала мама, во время прощального разговора директор театра выразил сожаление, что она решила покинуть Большой театр, но оба понимали, что ее положение в театре пошатнулось, и он был бессилен что-то изменить. Стараясь спрятать свое смущение, он осыпал маму похвалами и заверениями в дружбе.

-Если что-то нужно, сразу обращайтесь ко мне. Любые характеристики, любые отзывы –я вам вышлю все, что вы попросите. А если снова решите переменить место жительства, мы вас встретим с распростертыми объятиями. – Таковы были его прощальные слова.

Когда в театре работал Федор Шаляпин, ему никто не осмелился перечить, если он требовал, чтобы вместе с ним в спектакле была поставлена моя мама. Но великий певец был далеко, и все изменилось.

Передавая моему отцу последний разговор с директором, моя мама казалась уверенной в правильности принятого решения покинуть труппу Большого театра. Теперь мои родители начали думать о будущем, и чем оно было ближе, тем больше оно их привлекало. Даже я оказалась в общей атмосфере эйфории и оптимизма, и мне стало казаться, как будто мы отправляемся в незнакомый чудесный край. Ежевечерне отец рассказывал мне очередную легенду из кладезя историй о Санкт Петербурге, увлекая меня этим романтическим местом. Если ранее его главными историями были греческие мифы, то теперь их заменили истории о Санкт Петербурге, столице самого большого царства на свете, городе дворцов и парков, каналов и гранитных набережных, городе, в котором жили цари и принцессы. Мне не терпелось его увидеть, и я спрашивала родителей, когда же мы наконец уедем. Теперь я понимаю, как умна и хитра была тактика отца.

Поезд из Москвы в Петроград, как теперь назывался Петербург, прибыл рано утром на Московский вокзал, находившийся в центре города. Около нашего вагона стоял высокий мужчина в темном зимнем пальто, с широкой улыбкой на розовощеком лице. Он наклонился, стараясь увидеть в вагонные окна тех пассажиров, которых он пришел встречать. Около него был носильщик в темноголубой форме с багажной тележкой.

Это был Леонид, муж маминой сестры Ольги, но мои родители смотрели не на него, а на носильщика в форме.

-Какая роскошь! — воскликнула моя мама. Как давно я их не видела. — Папа качал головой, тоже выглядев потрясенным.

-Леонид! — воскликнули они, выйдя из вагона. Мой дядя был без шапки, и ветер ерошил его длинные темные волосы.

После объятий и поцелуев внимание Леонида обратилось на меня.

-Дорогая Ленуша, я едва тебя узнаю. Как ты выросла. Сколько же тебе исполнилось лет?

Я внимательно на него смотрела, стараясь извлечь из памяти это веселое добродушное лицо с широкой располагающей улыбкой, пухлыми щеками, крупным ртом и глазами. Он был высок, с большой круглой головой и мог бы изображать Санта Клауса в детском спектакле. Наши семьи в последние два года не встречались, хотя до этого мы виделись в Крыму ежедневно, так как наши имения около Феодосии были рядом. После начала революции они оставались в Петербурге, не решаясь поехать на юг, и мои родители приняли на себя все заботы об их доме и саде, до прошлого декабря, когда мы тоже покинули Крым.

-Она выше Вадима, — сказа он.

-Что ты хочешь? Люся на три года старше Вадима, — ответила моя мама, — и я вспомнила, что так звали моего кузена. — Кстати, как он?

-Хорошо. Ожидает вас. Как и все остальные. – После короткой паузы он церемонно добавил:

-Я должен тебя поблагодарить, что вы отважились на переезд. Мы понимаем, что это решение далось вам нелегко. Нам многое нужно обсудить. Конечно не здесь и не сейчас. — Леонид говорил быстро и время от времени оглядывался, как бы высматривая, не подслушивает ли кто- нибудь нашу беседу. Никого не было.

— Как прошла поездка? спросил он.

Моя мама широко улыбнулась:

-Прекрасно. Гораздо лучше, чем наше возвращение из Крыма в Москву. Приличный вагон, отдельное купе. – Она говорила с восторгом и удивлением.

— Понимаю. Процесс перемещения правительства из Петербурга в Москву все еще продолжается, и наши министры не могут путешествовать вместе с крестьянами. Власти вернули приличные поезда и приличные вагоны. Удивляюсь, где они их раздобыли. Очевидно, вам посчастливилось попасть в один из них.

Было раннее утро, и город просыпался. Первое, что меня поразило, был удивительный свет. Очень яркий. Солнечные лучи отражались от луж, перебегали вдоль улиц, забирались по стенам домов выше и выше, зажигая окна последних этажей ослепительным сиянием.

Я посмотрела на сошедших с поезда пассажиров и встречающих их людей. Они мне показались лучше одетыми, чем в Москве. Возможно, из- за погоды. Наступила весна, и город был залит солнцем, которое давало не только свет, но и грело, так что никому не нужно было наворачивать на себя все, что только возможно. Публика уже не напоминала капустные кочаны. Московский вокзал был копией Петербургского вокзала в Москве. Они оба были построены одновременно по единому проекту. Это была первая железная дорога, соединившая в России два главных города. Вокзал выходил на большую круглую площадь, окруженную классическими зданиями, окрашенными в яркий охровый цвет, посреди площади стоял пустой пьедестал.

Заметив, что я на него смотрю, Леонид объяснил:

-Раньше тут стоял памятник русскому императору Александру Второму, но с началом Революции красногвардейцы его снесли.

С правой стороны площади я увидела большой пятиглавый собор с венчавшим его крестом. Когда мы проходили мимо, в собор спешили верующие, следуя призыву колокола. Оглянувшись вокруг, Леонид перекрестился. Около соборной решетки стояла коляска, около нее кучер, который, очевидно, нас ожидал.

Моя мама спросила:

-Так когда же вы уезжаете?

Вместо ответа Леонид снова оглянулся вокруг и тихо произнес:

-Анна, пожалуйста, все вопросы задавай дома.

Позже я поняла, что меня поразило с первых минут пребывания в Петрограде. Это был свет, таинственный, необычайно яркий, бивший в глаза, который, как мне казалось, мог проникнуть, куда угодно. Он был такой силы, что для него не существовало никаких преград, ни стен, ни окон. Даже специальные темные занавески не спасали от его мощных лучей, но их время действия было ограничено несколькими месяцами в году, а в другое время свет заменялся печальным мраком, подчиняющим себе природу в этой части полушария. В момент нашего появления в городе северный, кристально яркий свет меня очаровал, и я меньше обращала внимание на следы запустения, разрухи, войны и Революции. За исключением одной детали — я обратила внимание, что повсюду были красногвардейцы. Они маршировали по улицам, сидели небольшими группами на подоконниках зданий в свободных, ленивых позах и курили, как будто у них не было особых дел. Они выглядывали из окон красивых высоких зданий, мимо которых мы проезжали.

Когда мы ехали по Невскому проспекту, главной авеню города, мои родители смотрели вокруг широко открытыми глазами, дергали друг друга за рукава, желая обменяться впечатлениями или разделить эмоции. Я постоянно слышала:

-Посмотри сюда!.. А ты заметил это?… Раньше тут не было магазина…. Как все изменилось!

Мама тихо сказала:

-Дорогой Леонид, честно говоря, я рада вернуться. Я даже не ожидала, насколько эта встреча с городом меня обрадует.

— Как было в Крыму? — спросил Леонид.

— Трудно, — ответил мой отец.

Желая вовлечь меня в свое эмоциональное состояние, мама говорила:

-Ленуша, посмотри, мы сейчас проезжаем мимо лучшего ресторана в городе. Он называется «Палкин».

Дядя Леонид добавил свое замечание:

-Был когда -то. Теперь он закрыт.

Перед тем как свернуть налево, я увидела впереди красивый мост, по обеим сторонам которого возвышались конные группы всадников и лошадей, вовлеченных в яростную борьбу. Огромные конные фигуры поражали смелостью, и мне казалось, что, если всадники не удержат лошадей, они все вместе попадают в реку.

Мама мне сказала:

-Тут на реке, на льду был каток. Играла музыка, мы могли нанять коньки прямо в раздевалке.

Снова Леонид вставил свое замечание:

-Прошлой зимой ничего не было. Возможно, никогда больше не будет. – Мама повернулась и посмотрела на него.

— Прости, Анна, — воскликнул он.- Моей идеей было пригласить вас сюда, а теперь я все порчу. Не слушай меня, я в плохом настроении.

Я молча слушала их перебранку, не выражая никаких эмоций, возможно, к большому разочарованию мамы.

Она снова обратилась к Леониду:

-Раньше под мостом обычно сидели утки, вылавливая что- нибудь съедобное из воды.

Леонид засмеялся:

-Анна, моя наивная Анна. Их поели. А другие, чуя свою судьбу, улетели.

После неловкого молчания родители снова начали обмениваться впечатлениями. Снова я услышала:

-Смотри сюда! Как я мог это забыть?! — Поток впечатлений возобновился.

Они тянули меня за руки, заставляя разделить их возбуждение, но я оставалась молчаливой. Я никогда тут не была, при этом мне хотелось есть и спать. Слушая регулярное цоканье лошадиных копыт, равномерное поскрипывание колес я подремывала и мечтала о чем- то неопределенном. В моем полусне появлялись смутные образы Леонида, его жены и маленького сына Вадима. Стараясь восполнить пробелы памяти, мое воображение активизировалось. «Я должна их помнить» — говорила я себе, «по Крыму.»

Коляска внезапно встала, я открыла глаза и спросила в полубессознательном состоянии, все еще как бы во сне:

-Кто такой Вадим?

Спокойный голос отца мне ответил:

-Он твой двоюродный брат.

Мы стояли около трехэтажного здания темного цвета, с узким входом, к которому вело небольшое крыльцо, огороженное металлической узорной решеткой. Вход был совсем не таким импозантным как в нашем московском доме. Все выглядело грязным, неубранным, давно не ремонтированным. Даже куски тротуара перед входом в дом отсутствовали, и вместо них зияли глубокие выбоины.

Помогая снять чемоданы, Леонид сказал извинительным тоном:

-У нас теперь нет дворника, и лифт не работает. Во всем городе невозможно найти механика, который бы его мог починить. Потому жильцы просто заперли клетку с лифтом. Но нам это не важно. Как вы помните, квартира находится на третьем этаже.

Моя мама посмотрела в верх:

-Вот эти окна, – она обняла меня.

-Смотри вверх. Ты видишь?

Я смотрела и видела высокие красивые окна.

-Смотри еще.

Я не поняла и повернулась к ней.

-Раньше эта улица называлась Троицкая, а теперь это улица Рубинштейна в честь первого директора Санкт Петербургской консерватории, которую я окончила. Я это считаю хорошим знаком.

В этот момент окно растворилось, и в нем появилась женская голова:

-Анна, родная, наконец то!

-Боже мой! Оля! — закричала мама в ответ.

Сестры посылали друг другу воздушные поцелуи и громко смеялись.

-Оля, мы подымаемся! – голос моей мамы прозвучал в холодном утреннем воздухе и прокатился между стен домов, в то время как мама уже вбегала в дом.

продолжение следует

С авторские права защищены

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *